«If you compare the competition for Perm Gallery design to the World football championship, it turns out that the Judge is the winner »

On the 29^th of January, 2012 in Zurich the Government of Perm Region has signed a contract with Peter Zumthor’s architectural bureau “Zumthor & Partner” for development of a Perm Art Gallery project. According to the agreement, Zumthor must submit a sketch of the new building in a year.

But it needs to be recalled, however, that in 2007 a major international competition PERMMUSEUMXXI was held on the same project; 320 participants from 50 countries worldwide have submitted applications to it. In 2008 it was announced that the 1^st and 2^nd prize were shared by the Bureau BERNASKONI (Moscow, Russia) and Valerio Olgiati (Chur, Switzerland), and third place was taken by Zaha Hadid. Peter Zumthor was a chairman of the jury at that time, that makes the current situation even more paradoxical. However, Zumthor’s transition from judging the competition to participating in it was not sudden: in early 2011 in an interview with the Permian magazine «Sol’» Boris Bernaskoni said that Zumthor was designing a separate building for the Perm wooden sculpture exhibition, and that he fully supported that idea. So the project of the museum in the form of a large glass box which won the contest had already undergone several transformations. But Bernaskoni continued working. “The project of Perm Art Gallery continues — the architect said in the interview. — It is in the research stage by now”.

In the summer of 2011 the governor of Perm, Oleg Chirkunov, invited Zumthor as a construction consultant of a new museum center. Zumthor unveiled his idea of “Pearl necklace”: a series of small pavilions, each of which must accommodate the museum’s collection department. It is interesting to note the elements of the Bernaskoni project in the idea of glass pavilion which overlooks the promenade.

In December 2011 the Federal Agency for State Property Management decided to give the Spaso-Preobrazhensky Cathedral, place where Perm Art gallery was situated, to the Russian Orthodox Church. It means that moving the gallery to the new building should be realized within a six years. Perhaps this event has caused “forgetfulness” of the city administration, which dreamed of the new Bilbao-on-Kama for several years. Now the question is not so much about the building — an ambitious symbol of modern culture — but about a new building for the museum’s permanent collection. So, the results of a pompous international competition were “forgotten” together with its young winner – Boris Bernaskoni.

«Если конкурс на лучший проект здания пермской галереи сравнивать с чемпионатом мира по футболу, получается, что чемпионат выиграл судья»

29 января в Цюрихе правительство Пермского края подписало договор с архитектурным бюро Петера Цумтора Zumtor & Partner о разработке проекта Пермской художественной галереи. Согласно договору, швейцарец обязан через год представить эскиз нового здания.

Напомним, однако, что в 2007 г. на эту тему проводился масштабный международный конкурс PERMMUSEUMXXI, на который подали заявки 320 участников из 50 стран мира. В 2008 г. Стало известно, что 1-ю и 2-ю премию разделили бюро BERNASKONI (Москва, Россия) и Валерио Олджиати (Valerio Olgiati, Шур, Швейцария), а третье место заняла Заха Хадид. Петер Цумтор в то время был председателем жюри, что делает нынешнюю ситуацию еще более парадоксальной. Впрочем, переход Цумтора от судейства к участию не совсем внезапен: в начале 2011 г. В интервью пермскому журналу «Соль» Борис Бернаскони сообщил, что Цумтор будет проектировать отдельное здание для экспозиции пермской деревянной скульптуры и что он, Бернаскони, вполне эту идею поддерживает. То есть проект музея в виде большого стеклянного параллелепипеда на месте ДК завода «Телта», выигравший конкурс, к этому времени уже претерпел ряд трансформаций. Но Бернаскони продолжал работать. «Проект Пермской художественной галереи продолжается, — заявлял архитектор в том же интервью. – Сейчас он находится в исследовательской стадии».

Летом 2011 г. губернатор Перми Олег Чиркунов пригласил Цумтора в качестве консультанта по поводу строительства нового музейного центра. Цумтор обнародовал свою идею «Жумчужного ожерелья»: ряд небольших павильонов, каждый из которых должен вместить отдел коллекции музея. Интересно отметить отголоски проекта Бернаскони в сообщении о том, что полностью стеклянный павильон должен выходить на набережную.

В декабре 2011 г. Федеральное агентство по управлению государственным имуществом приняло решение передать РПЦ кафедральный Спасо-Преображенский собор, где сейчас находится Пермская художественная галерея. Это означает, что переезд галереи в новое здание должен осуществиться в течение максимум шести лет. Возможно, именно это событие стимулировало «забывчивость» городской администрации, которая несколько лет назад грезила новым Бильбао-на-Каме. Теперь речь идет не столько о здании – амбициозном символе современной культуры, сколько о новом помещении для постоянной музейной коллекции. Оказались «забыты» и результаты помпезного международного конкурса, и его молодой победитель – Борис Бернаскони.

Un terrain aux herbes folles sur les hauteurs du fleuve Volga, à quelques kilomèters de Moscou, une vue sur le village et son église orthodoxe du XVII siècle, le idéal pour y construire la datcha d’une famille de Moscovites.

La datcha, c’est la résidence secondaire indispeciable aux habitants de la grande ville souvent à l’etroit dans leur logemtnt urbain. La datha, c’est un endriot relativement simple, suivent équipé de façon sommaire, mais c’est un lieux où respirer, entouré d’un jardin qu’il fait bon cultiver. Cette datcha, bien que contemporaine, né dégore pas à la coutume.

Sa construction, confiée à l’agence moscovite Bernaskoni, met l’accent tant sur son isolation que sur son agencement. De conception bioclimatiqu, sur un terrain de belle taille (3000 m2) et sans viosinage direct, l’habitation est en ossature bois, du mélèze sibérien. Ses proportions, parfaitement équilibrées, sont régies par le nombre d’or.

L’isolation, 150 mm dans les murs, et 200 mm en sol et toiture, est étudiée pour résiser à des températures frisant les —30°C, quand ce n’est pas plus bas.

L’accent a été mis sur l’étanchétité à la l’air et les ponts thermiques ont été réduits au mieux. Au plus friod de l’hiver, la maisons n’est jamais froide memes sans etre chauffée. Quant à la chaleur qui émane des planchers chauffants (rez-de-chausée et étages) et du poele à bois, elle s’installe dans le volume, circule de pièce en pièce, assurant le bien-etre de tous ses occupants.

L’aménagement des deux platequ est simple: au rez-de-chausée, un grand séjour attenant à l’espace.

Pour faciliter la gestion des installation techniques, l’arrivée d’eau nottamment, la salle de bains est attenante à la cuisine.

A l’étage, ouvert sur le séjour, trois chambres ont été aménagées, il s’agit de grands box permettant à la chaleur de circuler. Seul l’espace parental posséde une cloison de séparation en dur. Installé sous le tout, cet espace nuit bénéficie d’un bel qpport de lumiére naturelle qui circule entre les deux fenetres de troix implantées à l’est, la porte vitrée du balcon au nord et le vide au-dessus des pièses à vivre du res-de-chaussée.

Noire à l’extérieur, mais blanche à l’intérieur avec des apports de bois aus teintes miel, la datcha est facile à vivre, épurée et chaleureuse. Les matériaux utilisés en function, du béton ciré pour les sols du rez-de-chaussée, du parquet à l’étage, du bois en salle de bains, un jeu de métal et de bois clair pour la cuisine, composent un ensemble contemporain renforcé par les mensuiseries en aluminium noire des fenetres et autres portes vitrées.

Tout autour de la maison, une terrasse en mélèze sibérien permet de profiter des beaux jours. Pour se rafraichir par temps chaud, une douche extérieure a meme été installée dans la continuité des arrivées d’eau de l’habitation, sur la terrasse nord.

Entre le hangar construit à l’arrière et l’habitation , les propriétaires ont constitué une cour dontle sol a été nivelé, puis recuvert d’un film géotextile et enfin d’une belle épqisseur de gravillons né nécessitant aucun entretien, contrairement au reste du terrain. À la fois maison de pays au respectueuse des traditions et habitant contemporain en phase avec son époaue, cette étonnante datcha séduit.

Un terrain aux herbes folles sur les hauteurs du fleuve Volga, à quelques kilomèters de Moscou, une vue sur le village et son église orthodoxe du XVII siècle, le idéal pour y construire la datcha d’une famille de Moscovites.

La datcha, c’est la résidence secondaire indispeciable aux habitants de la grande ville souvent à l’etroit dans leur logemtnt urbain. La datha, c’est un endriot relativement simple, suivent équipé de façon sommaire, mais c’est un lieux où respirer, entouré d’un jardin qu’il fait bon cultiver. Cette datcha, bien que contemporaine, né dégore pas à la coutume.

Sa construction, confiée à l’agence moscovite Bernaskoni, met l’accent tant sur son isolation que sur son agencement. De conception bioclimatiqu, sur un terrain de belle taille (3000 m2) et sans viosinage direct, l’habitation est en ossature bois, du mélèze sibérien. Ses proportions, parfaitement équilibrées, sont régies par le nombre d’or.

L’isolation, 150 mm dans les murs, et 200 mm en sol et toiture, est étudiée pour résiser à des températures frisant les —30°C, quand ce n’est pas plus bas.

L’accent a été mis sur l’étanchétité à la l’air et les ponts thermiques ont été réduits au mieux. Au plus friod de l’hiver, la maisons n’est jamais froide memes sans etre chauffée. Quant à la chaleur qui émane des planchers chauffants (rez-de-chausée et étages) et du poele à bois, elle s’installe dans le volume, circule de pièce en pièce, assurant le bien-etre de tous ses occupants.

L’aménagement des deux platequ est simple: au rez-de-chausée, un grand séjour attenant à l’espace.

Pour faciliter la gestion des installation techniques, l’arrivée d’eau nottamment, la salle de bains est attenante à la cuisine.

A l’étage, ouvert sur le séjour, trois chambres ont été aménagées, il s’agit de grands box permettant à la chaleur de circuler. Seul l’espace parental posséde une cloison de séparation en dur. Installé sous le tout, cet espace nuit bénéficie d’un bel qpport de lumiére naturelle qui circule entre les deux fenetres de troix implantées à l’est, la porte vitrée du balcon au nord et le vide au-dessus des pièses à vivre du res-de-chaussée.

Noire à l’extérieur, mais blanche à l’intérieur avec des apports de bois aus teintes miel, la datcha est facile à vivre, épurée et chaleureuse. Les matériaux utilisés en function, du béton ciré pour les sols du rez-de-chaussée, du parquet à l’étage, du bois en salle de bains, un jeu de métal et de bois clair pour la cuisine, composent un ensemble contemporain renforcé par les mensuiseries en aluminium noire des fenetres et autres portes vitrées.

Tout autour de la maison, une terrasse en mélèze sibérien permet de profiter des beaux jours. Pour se rafraichir par temps chaud, une douche extérieure a meme été installée dans la continuité des arrivées d’eau de l’habitation, sur la terrasse nord.

Entre le hangar construit à l’arrière et l’habitation , les propriétaires ont constitué une cour dontle sol a été nivelé, puis recuvert d’un film géotextile et enfin d’une belle épqisseur de gravillons né nécessitant aucun entretien, contrairement au reste du terrain. À la fois maison de pays au respectueuse des traditions et habitant contemporain en phase avec son époaue, cette étonnante datcha séduit.

«Спустя пару лет на пресс-конференции в Перми Цумтор объявляет что здание музея будет проектировать лично он. Получается в конкурсе на лучший проект здания музея победил председатель жюри конкурса»

ЗАМЕТКИ О СОВРЕМЕННОЙ АРХИТЕКТУРНОЙ КУЛЬТУРЕ В РОССИИ

То что архитектура составляет основу городской среды и является первичным культурным признаком не вызывает сомнений. Возможно ли сегодня заниматься архитектурой в России? Кто участники этого процесса и зачем нам нужна архитектура?

Может ли Ижевск стать культурной столицей и, например, центром мирового архитектурного дискурса? Да. Если администрация города захочет сделать из Ижевска центр мировой архитектуры. Венеция когда-то была торговым центром. Мэр Венеции в начале 20 века предложил превратить город в фестивальный. Сегодня в Венеции проходят все знаковые международные культурные события. Такое возможно только при участии власти, бизнеса и локального сообщества. Возможно ли это в России? Готов ли кто либо из современных российских чиновников реализовать что либо хотя бы с 20% КПД для окружающего пространства? И готов ли бизнес принимать в этом участие?

#1
Архитектура – это интерфейс. Слой между пространством и пользователем. То, что помогает осуществлять коммуникацию.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ – ПЕРМЬ.
КУЛЬТУРНАЯ УРБАНИЗАЦИЯ.
Какой же город может претендовать сегодня на звание российской культурной столицы? Санкт-Петербург – это не настоящая русская культура, это европейская культура. Это фасад обращенный на запад, демонстрирующий инновации 18 века. Если Санкт-Петербург подаст заявку на звание культурной столицы Европы, он выйграет. Наша культурная столица – это скорее современная Пермь – микс зэка с балериной, индустриальный город, славный местами лишения свободы, ресурсо-перерабатывающими предприятиями и богатой историей выходов в свет по-уральски. Поэтому на сегодня конечно Пермь на 100% может претендовать на звание культурной столицы России.

ЛЕТО В НОВОЙ ГОЛЛАНДИИ
Предприниматель Роман Абрамович и коллекционер Даша Жукова начали развивать территорию Новой Голландии в Санкт-Петербурге с создания среды для культурных событий. С момента открытия для горожан этим летом территорию посетили более 130 000 человек. Это событие стало лучшим проектом 2011 года по мнению издания The Village.

#2
Архитектура – это импринт обстоятельств. Место и время определяют форму. Форма имеет привязку к определенному месту, событиям и людям, которые ее делают.

PERMMUSEUMXXI
Губернатор Пермского края Олег Чиркунов решил построить в Перми новое здание музея. Для этого он провел международный архитектурный конкурс на лучший проект здания. Председателем жюри был приглашен известный швейцарский архитектор Петер Цумтор. В конкурсе участвовало более 300 заявок и приняли участие 25 архитектурных бюро. В конкурсе победило два бюро BERNASKONI и Valerio Olgiatti. Спустя пару лет на пресс-конференции в Перми Цумтор объявляет что здание музея будет проектировать лично он. Получается в конкурсе на лучший проект здания музея победил председатель жюри конкурса.

#3
Архитектура должна поддерживать определенный драйв, олицетворять стремление общества вперед.

ВЛАДИВОСТОК – ТВЕРЬ.
ЗНАКОВАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ.
Архитектурная культура — это городская среда со всеми ее составляющими: материалами, дизайном деталей, рекламой, едой, интерьерами.

MATREX
Здание-матрешка — многофункциональный универсальный объект. Здание может быть построено в любом месте, иметь любой размер и функциональное назначение, в зависимости от задачи. Матрешка тиражируется в городах мира в различных масштабах от 500-метровой суперконструкции до светопрозрачной монолитной формы небольшого частного дома. Габариты и материалы матрешки подбираются к месту согласно задаче и контексту.

#4
Архитектура способствует решению социальных проблем – организовывает среду для каждого отдельного человека и для общества в целом.

VOLGADACHA
Дом спроектирован в пропорциях золотого сечения. Все внешние поверхности дома покрыты вертикальной доской внахлест. Снаружи дом выкрашен в черный цвет. Внутреннее пространство — белое. Стены и потолок облицованы листами ориентированного стружечного полотна. Пол наливной с подогревом. В отсутствие хозяев дом закрывается ставнями. Рядом с основным домом расположена небольшая хозяйственная постройка также черного цвета. Вместе они образуют небольшой двор, выходящий к дороге.

#5
Архитектура должна быть современной.

МОСКВА – МЕГИОН.
ЛОКАЛЬНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ.
Город должен начинатся с кристалла – знакового объекта с вложенной в него градостроительной формулой. Какова формула, таков и город. Президент Российской Федерации Д.А. Медведев и президент фонда Сколково В.Ф. Вексельберг решили проверить работает ли этот градостроительный метод на примере проекта здания ГИПЕРКУБ.

HYPERCUBE
ГИПЕРКУБ — первое инновационное здание инновационного города, которое положит начало жизни творческого сообщества в рамках проекта «Сколково». Это здание нового поколения, для которого коммуникация является столь же важной как функциональность и эстетика. Концепция здания основана на градостроительной формуле 4Э: экологичность, энергоэффективность, эргономичность и экономичность, как результат взаимодействия этих факторов.

#6
Архитектура должна служить обществу.

МЕГИОН
Мегион — небольшой город в России, расположенный недалеко от Ханты-Мансийска. Проект переосмысливает структуру города и предлагает связать город и реку при помощи площади-платформы с различными культурными функциями: турцентр, музей, выставочный зал, магазин.

Мэр Мегиона решил переустроить город, но скоро покинул свой пост. Часто в России время чиновника в небольших городах короче чем время проектирования и строительства здания. Для архитектуры и создания городской среды это проблема.

«Спустя пару лет на пресс-конференции в Перми Цумтор объявляет что здание музея будет проектировать лично он. Получается в конкурсе на лучший проект здания музея победил председатель жюри конкурса»

ЗАМЕТКИ О СОВРЕМЕННОЙ АРХИТЕКТУРНОЙ КУЛЬТУРЕ В РОССИИ

То что архитектура составляет основу городской среды и является первичным культурным признаком не вызывает сомнений. Возможно ли сегодня заниматься архитектурой в России? Кто участники этого процесса и зачем нам нужна архитектура?

Может ли Ижевск стать культурной столицей и, например, центром мирового архитектурного дискурса? Да. Если администрация города захочет сделать из Ижевска центр мировой архитектуры. Венеция когда-то была торговым центром. Мэр Венеции в начале 20 века предложил превратить город в фестивальный. Сегодня в Венеции проходят все знаковые международные культурные события. Такое возможно только при участии власти, бизнеса и локального сообщества. Возможно ли это в России? Готов ли кто либо из современных российских чиновников реализовать что либо хотя бы с 20% КПД для окружающего пространства? И готов ли бизнес принимать в этом участие?

#1
Архитектура – это интерфейс. Слой между пространством и пользователем. То, что помогает осуществлять коммуникацию.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ – ПЕРМЬ.
КУЛЬТУРНАЯ УРБАНИЗАЦИЯ.
Какой же город может претендовать сегодня на звание российской культурной столицы? Санкт-Петербург – это не настоящая русская культура, это европейская культура. Это фасад обращенный на запад, демонстрирующий инновации 18 века. Если Санкт-Петербург подаст заявку на звание культурной столицы Европы, он выйграет. Наша культурная столица – это скорее современная Пермь – микс зэка с балериной, индустриальный город, славный местами лишения свободы, ресурсо-перерабатывающими предприятиями и богатой историей выходов в свет по-уральски. Поэтому на сегодня конечно Пермь на 100% может претендовать на звание культурной столицы России.

ЛЕТО В НОВОЙ ГОЛЛАНДИИ
Предприниматель Роман Абрамович и коллекционер Даша Жукова начали развивать территорию Новой Голландии в Санкт-Петербурге с создания среды для культурных событий. С момента открытия для горожан этим летом территорию посетили более 130 000 человек. Это событие стало лучшим проектом 2011 года по мнению издания The Village.

#2
Архитектура – это импринт обстоятельств. Место и время определяют форму. Форма имеет привязку к определенному месту, событиям и людям, которые ее делают.

PERMMUSEUMXXI
Губернатор Пермского края Олег Чиркунов решил построить в Перми новое здание музея. Для этого он провел международный архитектурный конкурс на лучший проект здания. Председателем жюри был приглашен известный швейцарский архитектор Петер Цумтор. В конкурсе участвовало более 300 заявок и приняли участие 25 архитектурных бюро. В конкурсе победило два бюро BERNASKONI и Valerio Olgiatti. Спустя пару лет на пресс-конференции в Перми Цумтор объявляет что здание музея будет проектировать лично он. Получается в конкурсе на лучший проект здания музея победил председатель жюри конкурса.

#3
Архитектура должна поддерживать определенный драйв, олицетворять стремление общества вперед.

ВЛАДИВОСТОК – ТВЕРЬ.
ЗНАКОВАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ.
Архитектурная культура — это городская среда со всеми ее составляющими: материалами, дизайном деталей, рекламой, едой, интерьерами.

MATREX
Здание-матрешка — многофункциональный универсальный объект. Здание может быть построено в любом месте, иметь любой размер и функциональное назначение, в зависимости от задачи. Матрешка тиражируется в городах мира в различных масштабах от 500-метровой суперконструкции до светопрозрачной монолитной формы небольшого частного дома. Габариты и материалы матрешки подбираются к месту согласно задаче и контексту.

#4
Архитектура способствует решению социальных проблем – организовывает среду для каждого отдельного человека и для общества в целом.

VOLGADACHA
Дом спроектирован в пропорциях золотого сечения. Все внешние поверхности дома покрыты вертикальной доской внахлест. Снаружи дом выкрашен в черный цвет. Внутреннее пространство — белое. Стены и потолок облицованы листами ориентированного стружечного полотна. Пол наливной с подогревом. В отсутствие хозяев дом закрывается ставнями. Рядом с основным домом расположена небольшая хозяйственная постройка также черного цвета. Вместе они образуют небольшой двор, выходящий к дороге.

#5
Архитектура должна быть современной.

МОСКВА – МЕГИОН.
ЛОКАЛЬНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ.
Город должен начинатся с кристалла – знакового объекта с вложенной в него градостроительной формулой. Какова формула, таков и город. Президент Российской Федерации Д.А. Медведев и президент фонда Сколково В.Ф. Вексельберг решили проверить работает ли этот градостроительный метод на примере проекта здания ГИПЕРКУБ.

HYPERCUBE
ГИПЕРКУБ — первое инновационное здание инновационного города, которое положит начало жизни творческого сообщества в рамках проекта «Сколково». Это здание нового поколения, для которого коммуникация является столь же важной как функциональность и эстетика. Концепция здания основана на градостроительной формуле 4Э: экологичность, энергоэффективность, эргономичность и экономичность, как результат взаимодействия этих факторов.

#6
Архитектура должна служить обществу.

МЕГИОН
Мегион — небольшой город в России, расположенный недалеко от Ханты-Мансийска. Проект переосмысливает структуру города и предлагает связать город и реку при помощи площади-платформы с различными культурными функциями: турцентр, музей, выставочный зал, магазин.

Мэр Мегиона решил переустроить город, но скоро покинул свой пост. Часто в России время чиновника в небольших городах короче чем время проектирования и строительства здания. Для архитектуры и создания городской среды это проблема.

«Для меня до сих пор загадка, почему люди догадываются ездить на самых современных хороших автомобилях, но при этом не догадываются строить такое же хорошее современное энергоэффективное жилье»

Издатель журнала о качественной современной архитектуре построил себе и дом такой же: простая форма (любят голландцы, французы и скандинавы), много света, чистота и пустота внутри (как у японцев), энергоэффективность (любят все).

Нельзя сказать, чтобы мы долго работали над домом, ведь он очень простой. Я Борису Бернаскони, как человеку, который, на мой взгляд, до сих пор является одним из немногих архитекторов в России, кто способен как-то воспринять и понять эти идеи — минимализма, функционализма, — я ему довольно подробно рассказал про все, что я хочу сделать. Что это будет амбар серо-черного цвета из простых досок, что это должно быть хорошо утеплено, что это будет с большими окнами. После чего он пришел в гости и принес в подарок папку с не совсем проектом, но уже практически с тем, что сейчас на фотографиях. После этого мы поправили форму окон и пропорции фасада. И все. Амбар, во-первых, потому что самая простая форма. Во-вторых, в той местности есть нечто похожее. Наверное, какое-то влияние скандинавское, рядом даже есть несколько похожих построек, скорее всего, старых хозяйственных. Я на них смотрел и думал, что такой дом впишется хорошо. Амбар для меня более привлекательная форма, чем терем. Я бы не хотел строить дом, который будет, как вставная челюсть, полностью расходиться с окружением.

В России публика дом заметила не после того, как мы его в журнале Interni напечатали, а после того, как он появился в ArchDaily и еще в полусотне иностранных блогов. Да и в Interni мы его тоже опубликовали не по блату, а потому что мы там всегда такое и печатали. Если бы нам кто-то что-нибудь такое прислал из российских архитекторов, то мы бы только такое и печатали. Но никто ничего подобного не присылал и, кажется, не делал. А почему — не знаю. Почему на Болотную только сейчас стали выходить, а в 1999-м никто не выходил? Для меня до сих пор загадка, почему люди догадываются ездить на самых современных хороших автомобилях, но при этом не догадываются строить такое же хорошее современное энергоэффективное жилье.

«Для меня до сих пор загадка, почему люди догадываются ездить на самых современных хороших автомобилях, но при этом не догадываются строить такое же хорошее современное энергоэффективное жилье»

Издатель журнала о качественной современной архитектуре построил себе и дом такой же: простая форма (любят голландцы, французы и скандинавы), много света, чистота и пустота внутри (как у японцев), энергоэффективность (любят все).

Нельзя сказать, чтобы мы долго работали над домом, ведь он очень простой. Я Борису Бернаскони, как человеку, который, на мой взгляд, до сих пор является одним из немногих архитекторов в России, кто способен как-то воспринять и понять эти идеи — минимализма, функционализма, — я ему довольно подробно рассказал про все, что я хочу сделать. Что это будет амбар серо-черного цвета из простых досок, что это должно быть хорошо утеплено, что это будет с большими окнами. После чего он пришел в гости и принес в подарок папку с не совсем проектом, но уже практически с тем, что сейчас на фотографиях. После этого мы поправили форму окон и пропорции фасада. И все. Амбар, во-первых, потому что самая простая форма. Во-вторых, в той местности есть нечто похожее. Наверное, какое-то влияние скандинавское, рядом даже есть несколько похожих построек, скорее всего, старых хозяйственных. Я на них смотрел и думал, что такой дом впишется хорошо. Амбар для меня более привлекательная форма, чем терем. Я бы не хотел строить дом, который будет, как вставная челюсть, полностью расходиться с окружением.

В России публика дом заметила не после того, как мы его в журнале Interni напечатали, а после того, как он появился в ArchDaily и еще в полусотне иностранных блогов. Да и в Interni мы его тоже опубликовали не по блату, а потому что мы там всегда такое и печатали. Если бы нам кто-то что-нибудь такое прислал из российских архитекторов, то мы бы только такое и печатали. Но никто ничего подобного не присылал и, кажется, не делал. А почему — не знаю. Почему на Болотную только сейчас стали выходить, а в 1999-м никто не выходил? Для меня до сих пор загадка, почему люди догадываются ездить на самых современных хороших автомобилях, но при этом не догадываются строить такое же хорошее современное энергоэффективное жилье.

Today our world is ruled by Money and Power. Idea and Aesthetics are left behind.

This an open letter to each member of the HYPERCUBE project team.

1
At this critical for our project moment I would like to send you this message. We have now been working on the project HYPERCUBE, the first building in Skolkovo, for more than 15 months. The concept for it was created in the summer 2010. We have lost too much time arguing and trying to satisfy interests and ambitions of the incidental participants.

2
Now, when we almost ran out of time to achieve the quality result, it is necessary to act together and make the key decisions in a fast and absolute way. But. Meanwhile we must not lose the main values of the HYPERCUBE project – the initial Idea and the Aesthetics.

3
Today our world is ruled by Money and Power. Idea and Aesthetics are left behind. We must change it this time because Architecture and Design are the main objectives for this project. It is our big challenge to bring Idea and Aesthetics to the avant-garde of our decisions and to realize this building as it was initially planned.

4
There is no room for compromise. Idea and Aesthetics need to move to the avant-garde of the HYPERCUBE project. Money and Power must come to defense of the Idea and Aesthetics and help to make this project real. Only then and by being together we can achieve our goal and build HYPERCUBE.

5
If you disagree or hesitating, please move aside and do not interfere. If you accept the above and believe in the Idea and Aesthetics – Welcome to the HYPERCUBE team.

Boris Bernaskoni
Architect

Миром сегодня правят Деньги и Власть. Идея и Эстетика остаются на заднем плане.

Это открытое письмо лично каждому участнику проекта ГИПЕРКУБ.

1
В этот критический для проекта момент я обращаюсь к Тебе с этим сообщением. Мы все работаем над проектом первого здания ГИПЕРКУБ в Сколкове уже больше 15 месяцев. Концепция была создана летом 2010 года. Мы потеряли слишком много времени на споры, чужие интересы и амбиции случайных участников.

2
Теперь когда времени на качественную реализацию уже почти не осталось, нам необходимо действовать сообща и принимать ключевые решения быстро и абсолютно. Но. При этом мы не должны потерять самое главное, что есть в проекте ГИПЕРКУБ – первоначальную Идею и Эстетику.

3
Миром сегодня правят Деньги и Власть. Идея и Эстетика остаются на заднем плане. В этот раз мы должны это изменить, так как именно Архитектура и Дизайн являются целью проекта. Перед нами всеми стоит важная задача. Вывести Идею и Эстетику в авангард всех наших решений и построить здание ровно так, как оно задумано.

4
Компромисса быть не может. Идея и Эстетика должны стать во главе проекта ГИПЕРКУБ. Деньги и Власть должны встать на защиту Идеи и Эстетики и помогать в реализации проекта. Только вместе и только тогда мы сможем достичь цели и построить здание ГИПЕРКУБ.

5
Если Ты Против или сомневаешься, отойди и не мешай. Если Ты За и веришь в Идею и Эстетику, добро пожаловать в команду строительства здания ГИПЕРКУБ.

Архитектор,
Борис Бернаскони

«Новая Голландия – уникальное пространство и задача сделать его «обитаемым», пусть даже на столь краткий период была очень интересной. К тому же мне вдвойне было приятно работать на проекте и в городе, где последний раз Бернаскони строили около 200 лет назад»

Свыше 130 000 человек посетило остров Новая Голландия впервые с момента его открытия для широкой публики этим летом.
Специальный сезон посещений острова стартовал 16 июля 2011 года и завершится 2 октября 2011.

Лето в Новой Голландии — проект Дарьи Жуковой и «Айрис Новая Голландия», по которому впервые за всю 300-летнюю историю остров был открыт для посещения. В рамках проекта состоялись многочисленные события и мероприятия, ориентированные на различную аудиторию – от детей и молодежи до семейных пар. «Кайт Уикенд», когда в небо над Новой Голландией поднялось более 300 воздушных змеев. «Базар в Новой Голландии» — ярмарка, на которой посетители могли попробовать блюда международной кухни, приобрести одежду от молодых дизайнеров, винтажные вещи и антиквариат. Соревнования по пинг-понгу «Битва при Новой Голландии». На протяжении всего сезона шли живые концерты с участием известных российских рок-музыкантов и инди-групп, таких как Motorama и Pompeya, а также лекции, дискуссии и спортивные конкурсы.

Проект «Лето в Новой Голландии» разработан молодым русским архитектором Борисом Бернаскони. Территория острова была преобразована в парк с газонами и несколькими морскими контейнерами для обустройства временных пространств, каждый со своей функцией.
Летнее кафе «Голландия» разместилось во внутреннем дворе здания бывшей гауптвахты.

В проекте приняли участие молодые российские художники. Валерий Чтак раскрасил забор граффити, один из контейнеров был оформлен художниками Recycle group, группа песчаных скульптур Ильи Гапонова была установлена на газоне, а всех посетителей встречали четыре гигантские крысы из проекта «Апология» группы американских художников The Bruce High Quality Foundation.

2 октября 2011 года остров закрылся на консервационные работы После успешного первого сезона, территория вновь будет открыта весной 2012 года.

«Новая Голландия – уникальное пространство и задача сделать его «обитаемым», пусть даже на столь краткий период была очень интересной. К тому же мне вдвойне было приятно работать на проекте и в городе, где последний раз Бернаскони строили около 200 лет назад»

Свыше 130 000 человек посетило остров Новая Голландия впервые с момента его открытия для широкой публики этим летом.
Специальный сезон посещений острова стартовал 16 июля 2011 года и завершится 2 октября 2011.

Лето в Новой Голландии — проект Дарьи Жуковой и «Айрис Новая Голландия», по которому впервые за всю 300-летнюю историю остров был открыт для посещения. В рамках проекта состоялись многочисленные события и мероприятия, ориентированные на различную аудиторию – от детей и молодежи до семейных пар. «Кайт Уикенд», когда в небо над Новой Голландией поднялось более 300 воздушных змеев. «Базар в Новой Голландии» — ярмарка, на которой посетители могли попробовать блюда международной кухни, приобрести одежду от молодых дизайнеров, винтажные вещи и антиквариат. Соревнования по пинг-понгу «Битва при Новой Голландии». На протяжении всего сезона шли живые концерты с участием известных российских рок-музыкантов и инди-групп, таких как Motorama и Pompeya, а также лекции, дискуссии и спортивные конкурсы.

Проект «Лето в Новой Голландии» разработан молодым русским архитектором Борисом Бернаскони. Территория острова была преобразована в парк с газонами и несколькими морскими контейнерами для обустройства временных пространств, каждый со своей функцией.
Летнее кафе «Голландия» разместилось во внутреннем дворе здания бывшей гауптвахты.

В проекте приняли участие молодые российские художники. Валерий Чтак раскрасил забор граффити, один из контейнеров был оформлен художниками Recycle group, группа песчаных скульптур Ильи Гапонова была установлена на газоне, а всех посетителей встречали четыре гигантские крысы из проекта «Апология» группы американских художников The Bruce High Quality Foundation.

2 октября 2011 года остров закрылся на консервационные работы После успешного первого сезона, территория вновь будет открыта весной 2012 года.

“Boris Bernaskoni is taking the russian architecture scene by storm. His bold and provocative proposals are as charged as his manifesto, and his open disapproval of new projects in russia marks him out as a non-conformist.”

Then you mention the name Boris Bernaskoni to other architects in Moscow they phrase their opinions carefully. He is a provocative figure, chiefly due to his self-confidence, and his ability to self-promotion since he began work as architect eight years ago at the tender age of 23. Bernaskoni has an instinct for media-friendly slogans, his designs are witty and thought-provoking, and he is fully confident of his precocity. In March this year, his colleagues were silenced when Bernaskoni won international approval with a winning design for a new museum in Perm, a city in the Ural Mountain in western Russia. Out of 320 entries from 50 different countries, he came joint first with Swiss Valerio Olgiati, beating Zaha Hadid, Eric Owen Moss, Hans Hollein, Lars Spuybroek’s NOX, Hani Rashid’s Asymptote, Odile Decq, Alexander Brodsky and others. Now all eyes are on Bernaskoni.

Part of the secret of his success is his ability to align himself with established forces, and to see opportunities where others don’t. For example, he plans to lead an information revolution in the All-Russia Architect’s Union building, where he has his practice. His idea is to reinvigorate the old institution over the next year, and create an accessible and lively hub for architects and designers. I find him in an untidy office lacking any artistic atmosphere. One of Bernaskoni’s theories is that truly creative people are indifferent to interiors.

Bemaskoni is an exotic hybrid of western and eastern Europe: his revolutionary outlook and love of abstract thinking marks him out as Russian. His pragmatism and savvyness feel more western, however, perhaps inherited from his forefathers, architects from Italy who came to Russia in the 18^th century to work on the palaces of St Petersburg. While his follow graduates from the Moscow Architecture Institute are all training with established architects of the older generation, Bernaskoni feels no need to learn at the master’s knee. He is the only one of them to have his own practice. And he certainly works hard: according to one of his peers, he docs party, but only at the right parties, and he is certainly not among the more Bohemian architects, with their louche way of life.

His latest exploit was the presentation at this year’s Venice Biennale of his manifesto, Profoster / Interface that takes issue with Norman Foster’s Project Orange, planned to replace the Central House of Artists (CHA) on the Moscow embankment, a mile from the Kremlin. Bernaskoni believes that the case of the CHA marks a crisis point in relations between the authorities and the people of Moscow.

The CHA, built in the Sixties by Nikolay Sukoyan and Yuri Sheverdyaev, houses a giant public art collection and is set in parkland. The manifesto includes a map of Moscow illustrating how the CHA and it’s park are a reflection of the Kremlin: yin and yang, one representing the power of the state, and the other, the creative force of the people. While they remain in balance, the country can function, as soon as one is removed, there will be chaos.
Instead of using his place in the central pavilion at the Biennale to show his own work, Bernaskoni gave out copies of the manifesto, against a backdrop of posters depicting the Kremlin skyline, above which floats a giant banana and a demonic head of Foster. The banana is a reference to the fruit and veg connotations of Project Orange and the Gherkin in London. He proudly shows me photographs of himself with the manifesto, alongside a series of architectural stars. Here he is combining finely tuned opportunism and ambition with a fantastic bit of architectural campaigning. ‘I am not attacking Foster,’ says Bernaskoni, ‘He is simply the figure at the sharp end of the social conflict that has arisen around the CHA. He himself is not of interest. We are talking about territory not about Foster. I spoke on behalf of a large group of people, not only my own practice. It is agitprop.’

Bernaskoni’s active public role is unusual for an architect, especially in Moscow where apathy reigns in the face of the enormous demolitions crushing the city. ‘Architects are, by and large, conformists. It is easier that way. Boris is different, however, and this marks him out in a positive way,’ comments David Sarkisyan, director of the Moscow Schusev Museum of Architecture. Bernaskoni’s vision for CHA, as laid out in the manifesto, is to encase the existing building in a glass box and re-landscape the park around it, planting more trees and constructing pavilions, commissioned from many different architects. The project, like most of his work, is large-scale, efficient and bold.

Bernaskoni’s built constructions can be counted on one hand: three pavilions
in Moscow, one of them temporary. His IMMaterialBOX is in the courtyard of the Schusev architecture museum, another example of his ability to inveigle himself into the right places. The plywood cabin serves as a security post and an extra exhibition space. Here, high-tech meets the most basic construction techniques. It stands on a foundation of sawn-off birch trunks, and has a window of Emdelight glass. The luminous glass changes colour on demand, and costs an alien glow into the courtyard. Sarkisyan, who commissioned the work, says of Bernaskoni: ‘In him are all the minuses and pluses of youth. He considers himself a genius.I can’t comment on that. But this is not necessarily a bad thing for a creative person.’

There is also a wealth of inventive and playful non-built works that have attracted a great deal of press and admiration in Russia. These include a skyscraper in the form of a giant Russian doll, a project to encase the giant and unpopular sculpture of Peter the Great-th at stands on the Moscow River in a glass box, and the Villabernaskoni, whose façade changes pattern and co lour according to the temperature, a development from
the IMMaterialBOX. An: these headline grabbing devices or serious architecture? ‘I believe that an clement of playfulness has to exist in all projects,’ says Bernaskoni, ‘But all my projects are commissions and are realisable. They are not jokes. Architects don’t joke.‘
The idea of mutation is present in all of Bernaskoni’s work. This is his central thesis, which he calls the Interface. He describes the Interface as a building’s ability to adapt and change. ‘Architecture is not simply about a building — about a roof and exterior decoration. Style is only one part of the equation, therefore I do not have anyone style. Today, architecture is interactive and this idea of reaction to change must be built into the building and even the façade must be able to change after 5 or 10 years. Architecture is becoming a way of forming the surrounding environment and the mood of its inhabitants.’ In Perm we see another interpretation of this idea: the building is multi-functional and adaptable, a museum, a transport hub, and a viewing platform. The most radical aspect of the project is that the Trans-Siberian railway runs through the middle of it, with a pedestrian route going over the top, and a jetty for boats to moor at its foot.

Alexei Muratov, editor of architecture magazine Project Russia, admires Bemaskoni. ‘Boris has a big talent as an ideologue and a good intuition for what message is interesting, for example the idea of Interface. He is unable to clearly explain it but the slogan is sexy, as is the Foster campaign. He is a big character and it is this strong personality that generates ideas and projects.’

For economic and political reasons, the project in Perm is presently on hold, but the very fact of winning it has changed perceptions of Bernaskonl in Russia. He has become a source of pride in a country, where the prizes usually go to foreign architects. Architect and a professor at the Moscow Institute of Architecture, Evgeny Asse believes that it has done a lot of good for the Russian architectural scene. ‘In our competitions, these things are usually decided in advance and are normally down to cost rather than quality,’ he says. ‘In his small projects we can see Bernaskoni’s love of architecture. He is able to work with sincerity on noncommercial projects. This is the way that good architecture is born’. 

«Boris Bernaskoni is taking the russian architecture scene by storm. His bold and provocative proposals are as charged as his manifesto, and his open disapproval of new projects in russia marks him out as a non-conformist.»

Then you mention the name Boris Bernaskoni to other architects in Moscow they phrase their opinions carefully. He is a provocative figure, chiefly due to his self-confidence, and his ability to self-promotion since he began work as architect eight years ago at the tender age of 23. Bernaskoni has an instinct for media-friendly slogans, his designs are witty and thought-provoking, and he is fully confident of his precocity. In March this year, his colleagues were silenced when Bernaskoni won international approval with a winning design for a new museum in Perm, a city in the Ural Mountain in western Russia. Out of 320 entries from 50 different countries, he came joint first with Swiss Valerio Olgiati, beating Zaha Hadid, Eric Owen Moss, Hans Hollein, Lars Spuybroek’s NOX, Hani Rashid’s Asymptote, Odile Decq, Alexander Brodsky and others. Now all eyes are on Bernaskoni.

Part of the secret of his success is his ability to align himself with established forces, and to see opportunities where others don’t. For example, he plans to lead an information revolution in the All-Russia Architect’s Union building, where he has his practice. His idea is to reinvigorate the old institution over the next year, and create an accessible and lively hub for architects and designers. I find him in an untidy office lacking any artistic atmosphere. One of Bernaskoni’s theories is that truly creative people are indifferent to interiors.

Bemaskoni is an exotic hybrid of western and eastern Europe: his revolutionary outlook and love of abstract thinking marks him out as Russian. His pragmatism and savvyness feel more western, however, perhaps inherited from his forefathers, architects from Italy who came to Russia in the 18^th century to work on the palaces of St Petersburg. While his follow graduates from the Moscow Architecture Institute are all training with established architects of the older generation, Bernaskoni feels no need to learn at the master’s knee. He is the only one of them to have his own practice. And he certainly works hard: according to one of his peers, he docs party, but only at the right parties, and he is certainly not among the more Bohemian architects, with their louche way of life.

His latest exploit was the presentation at this year’s Venice Biennale of his manifesto, Profoster / Interface that takes issue with Norman Foster’s Project Orange, planned to replace the Central House of Artists (CHA) on the Moscow embankment, a mile from the Kremlin. Bernaskoni believes that the case of the CHA marks a crisis point in relations between the authorities and the people of Moscow.

The CHA, built in the Sixties by Nikolay Sukoyan and Yuri Sheverdyaev, houses a giant public art collection and is set in parkland. The manifesto includes a map of Moscow illustrating how the CHA and it’s park are a reflection of the Kremlin: yin and yang, one representing the power of the state, and the other, the creative force of the people. While they remain in balance, the country can function, as soon as one is removed, there will be chaos.
Instead of using his place in the central pavilion at the Biennale to show his own work, Bernaskoni gave out copies of the manifesto, against a backdrop of posters depicting the Kremlin skyline, above which floats a giant banana and a demonic head of Foster. The banana is a reference to the fruit and veg connotations of Project Orange and the Gherkin in London. He proudly shows me photographs of himself with the manifesto, alongside a series of architectural stars. Here he is combining finely tuned opportunism and ambition with a fantastic bit of architectural campaigning. ‹I am not attacking Foster,› says Bernaskoni, ‹He is simply the figure at the sharp end of the social conflict that has arisen around the CHA. He himself is not of interest. We are talking about territory not about Foster. I spoke on behalf of a large group of people, not only my own practice. It is agitprop.›

Bernaskoni’s active public role is unusual for an architect, especially in Moscow where apathy reigns in the face of the enormous demolitions crushing the city. ‹Architects are, by and large, conformists. It is easier that way. Boris is different, however, and this marks him out in a positive way,› comments David Sarkisyan, director of the Moscow Schusev Museum of Architecture. Bernaskoni’s vision for CHA, as laid out in the manifesto, is to encase the existing building in a glass box and re-landscape the park around it, planting more trees and constructing pavilions, commissioned from many different architects. The project, like most of his work, is large-scale, efficient and bold.

Bernaskoni’s built constructions can be counted on one hand: three pavilions
in Moscow, one of them temporary. His IMMaterialBOX is in the courtyard of the Schusev architecture museum, another example of his ability to inveigle himself into the right places. The plywood cabin serves as a security post and an extra exhibition space. Here, high-tech meets the most basic construction techniques. It stands on a foundation of sawn-off birch trunks, and has a window of Emdelight glass. The luminous glass changes colour on demand, and costs an alien glow into the courtyard. Sarkisyan, who commissioned the work, says of Bernaskoni: ‹In him are all the minuses and pluses of youth. He considers himself a genius.I can’t comment on that. But this is not necessarily a bad thing for a creative person.›

There is also a wealth of inventive and playful non-built works that have attracted a great deal of press and admiration in Russia. These include a skyscraper in the form of a giant Russian doll, a project to encase the giant and unpopular sculpture of Peter the Great-th at stands on the Moscow River in a glass box, and the Villabernaskoni, whose façade changes pattern and co lour according to the temperature, a development from
the IMMaterialBOX. An: these headline grabbing devices or serious architecture? ‹I believe that an clement of playfulness has to exist in all projects,› says Bernaskoni, ‹But all my projects are commissions and are realisable. They are not jokes. Architects don’t joke.‹
The idea of mutation is present in all of Bernaskoni’s work. This is his central thesis, which he calls the Interface. He describes the Interface as a building’s ability to adapt and change. ‹Architecture is not simply about a building — about a roof and exterior decoration. Style is only one part of the equation, therefore I do not have anyone style. Today, architecture is interactive and this idea of reaction to change must be built into the building and even the façade must be able to change after 5 or 10 years. Architecture is becoming a way of forming the surrounding environment and the mood of its inhabitants.› In Perm we see another interpretation of this idea: the building is multi-functional and adaptable, a museum, a transport hub, and a viewing platform. The most radical aspect of the project is that the Trans-Siberian railway runs through the middle of it, with a pedestrian route going over the top, and a jetty for boats to moor at its foot.

Alexei Muratov, editor of architecture magazine Project Russia, admires Bemaskoni. ‹Boris has a big talent as an ideologue and a good intuition for what message is interesting, for example the idea of Interface. He is unable to clearly explain it but the slogan is sexy, as is the Foster campaign. He is a big character and it is this strong personality that generates ideas and projects.›

For economic and political reasons, the project in Perm is presently on hold, but the very fact of winning it has changed perceptions of Bernaskonl in Russia. He has become a source of pride in a country, where the prizes usually go to foreign architects. Architect and a professor at the Moscow Institute of Architecture, Evgeny Asse believes that it has done a lot of good for the Russian architectural scene. ‹In our competitions, these things are usually decided in advance and are normally down to cost rather than quality,› he says. ‹In his small projects we can see Bernaskoni’s love of architecture. He is able to work with sincerity on noncommercial projects. This is the way that good architecture is born›. 

«Мало кто из заказчиков рассуждает в первую очередь о функции, а не о дизайне»

В Тверской области, на Волге, архитектор Борис Бернаскони построил маленький дачный дом – каркасный «скворечник» для круглогодичных приездов на выходные. Эффектный фасад, напоминающий о современной голландской и японской архитектуре, и изысканные пропорции сочетаются в нем с простыми материалами и местным качеством строительства. Но это тоже часть замысла.

На высоком берегу Волги стоит старое село с пятиглавой церковью, булыжными проплешинами в асфальтовой мостовой и солидными домами, точь-в-точь как в рекламных проспектах вклинившимися в ряды изб с завалинками. В селе построен каркасный дом площадью 87 кв.м с обшивкой из неструганой доски. Он принадлежит семье, которая постоянно живет под Москвой. Участок на Волге семья использует как дачу. В новом доме она не собирается жить подолгу.

Дом, где живешь постоянно, трудно спасти от захламления. Эта дача – место, где хозяева отдыхают от засилья вещей. Она пустая и останется такой. Вещей (в том числе мебели) в ней мало, и это самые необходимые и самые лучшие вещи.

Глава семьи четко представлял себе, каким должен быть дом. Он сделал эскиз на салфетке, сфотографировал его на телефон и послал по электронной почте архитектору Борису Бернаскони. Позже, когда они обсуждали проект, заказчик рассказал архитектору, каким, на его взгляд, должно быть пространство: маленьким, но создающим ощущение простора, с антресолями вместо второго этажа. «Мало кто из заказчиков рассуждает в первую очередь о функции, а не о дизайне», – одобрительно замечает архитектор.

Дом стоит в глубине участка. Перед ним двор, засыпанный белой галькой, и сарай для хранения вещей и садовых принадлежностей, тоже обшитый черными досками. Позади – остатки старого сада, где еще растут сливы. С трех сторон дом охватывают террасы из досок лиственницы, на которые ведут широкие стеклянные двери. Все двери и окна, кроме врезанных в кровлю световых люков, можно наглухо закрыть ставнями, на вид не отличающимися от дощатой обшивки стен. Дом хорошо виден с улицы, но местные жители, с которыми удалось поговорить автору, не могли его вспомнить. Может быть, они не догадываются, что это дом. Когда хозяева уезжают, они закрывают все ставни, и тогда действительно трудно догадаться о назначении постройки.

У дома деревянный каркас, обшитый с двух сторон ориентированно-стружечными плитами и утепленный минеральной ватой. Изнутри ОСП выкрашены белой краской, без какой-либо другой отделки. Обогреваемого пола и камина хватает, чтобы согреть небольшое пространство дома зимой, а стены долго держат тепло. Все осветительные приборы в доме – низкого потребления энергии. Черные доски – съемная оболочка, под которой скрыты настоящие стены и стальная кровля. Когда обшивка придет в негодность или надоест, ее легко поменять на другую – хоть на панели из молочно-белого стекла с орнаментом в стиле барокко, хоть на фисташковый сайдинг с коричневыми уголками. В последнем случае дом будет похож на соседние постройки.

Такой дом можно построить за два месяца, но его строили год. Социально ответственный заказчик хотел, насколько возможно, использовать местные материалы и труд местных рабочих. Он нанял бригаду тверичей, которые лодырничали, халтурили, а то и вовсе пропадали. В результате дом построен без значительных отклонений от проекта, но несколько небрежно. Для хозяев, давних загородных жителей, это не проблема – «тонкую настройку» им даже приятно делать своими руками. Лестницу, балкон хозяйской спальни и стальной каркас кухонного острова изготовил по рисункам хозяина местный сварщик: специалист по понтонным мостам. Не в пример землякам-строителям он сделал свою работу на совесть.

Рынок строительных материалов оставил свой отпечаток на облике дома. Ориентированно-стружечные плиты, которыми обшивали каркас дома, заказали через интернет. Когда плиты привезли, оказалось, что они шершавые, а должны были быть гладкие. Бетонный пол должен был остаться серым, но специальный лак, которым его покрыли, вдруг быстро и сильно пожелтел. Черную краску на основе льняного масла, которой покрашен дом снаружи, поначалу использовали отечественную, изготовленную по финской лицензии. Но поскольку цвет, полученный при колеровке, сильно гулял от банки к банке, пришлось перейти на более дорогой финский оригинал.

Заказчик и архитектор не предвидели всех трудностей, связанных со строительством, но предвидели результат; и он им нравится. С их точки зрения кустарное исполнение роднит дом с местом, где он стоит.

«Мало кто из заказчиков рассуждает в первую очередь о функции, а не о дизайне»

В Тверской области, на Волге, архитектор Борис Бернаскони построил маленький дачный дом – каркасный «скворечник» для круглогодичных приездов на выходные. Эффектный фасад, напоминающий о современной голландской и японской архитектуре, и изысканные пропорции сочетаются в нем с простыми материалами и местным качеством строительства. Но это тоже часть замысла.

На высоком берегу Волги стоит старое село с пятиглавой церковью, булыжными проплешинами в асфальтовой мостовой и солидными домами, точь-в-точь как в рекламных проспектах вклинившимися в ряды изб с завалинками. В селе построен каркасный дом площадью 87 кв.м с обшивкой из неструганой доски. Он принадлежит семье, которая постоянно живет под Москвой. Участок на Волге семья использует как дачу. В новом доме она не собирается жить подолгу.

Дом, где живешь постоянно, трудно спасти от захламления. Эта дача – место, где хозяева отдыхают от засилья вещей. Она пустая и останется такой. Вещей (в том числе мебели) в ней мало, и это самые необходимые и самые лучшие вещи.

Глава семьи четко представлял себе, каким должен быть дом. Он сделал эскиз на салфетке, сфотографировал его на телефон и послал по электронной почте архитектору Борису Бернаскони. Позже, когда они обсуждали проект, заказчик рассказал архитектору, каким, на его взгляд, должно быть пространство: маленьким, но создающим ощущение простора, с антресолями вместо второго этажа. «Мало кто из заказчиков рассуждает в первую очередь о функции, а не о дизайне», – одобрительно замечает архитектор.

Дом стоит в глубине участка. Перед ним двор, засыпанный белой галькой, и сарай для хранения вещей и садовых принадлежностей, тоже обшитый черными досками. Позади – остатки старого сада, где еще растут сливы. С трех сторон дом охватывают террасы из досок лиственницы, на которые ведут широкие стеклянные двери. Все двери и окна, кроме врезанных в кровлю световых люков, можно наглухо закрыть ставнями, на вид не отличающимися от дощатой обшивки стен. Дом хорошо виден с улицы, но местные жители, с которыми удалось поговорить автору, не могли его вспомнить. Может быть, они не догадываются, что это дом. Когда хозяева уезжают, они закрывают все ставни, и тогда действительно трудно догадаться о назначении постройки.

У дома деревянный каркас, обшитый с двух сторон ориентированно-стружечными плитами и утепленный минеральной ватой. Изнутри ОСП выкрашены белой краской, без какой-либо другой отделки. Обогреваемого пола и камина хватает, чтобы согреть небольшое пространство дома зимой, а стены долго держат тепло. Все осветительные приборы в доме – низкого потребления энергии. Черные доски – съемная оболочка, под которой скрыты настоящие стены и стальная кровля. Когда обшивка придет в негодность или надоест, ее легко поменять на другую – хоть на панели из молочно-белого стекла с орнаментом в стиле барокко, хоть на фисташковый сайдинг с коричневыми уголками. В последнем случае дом будет похож на соседние постройки.

Такой дом можно построить за два месяца, но его строили год. Социально ответственный заказчик хотел, насколько возможно, использовать местные материалы и труд местных рабочих. Он нанял бригаду тверичей, которые лодырничали, халтурили, а то и вовсе пропадали. В результате дом построен без значительных отклонений от проекта, но несколько небрежно. Для хозяев, давних загородных жителей, это не проблема – «тонкую настройку» им даже приятно делать своими руками. Лестницу, балкон хозяйской спальни и стальной каркас кухонного острова изготовил по рисункам хозяина местный сварщик: специалист по понтонным мостам. Не в пример землякам-строителям он сделал свою работу на совесть.

Рынок строительных материалов оставил свой отпечаток на облике дома. Ориентированно-стружечные плиты, которыми обшивали каркас дома, заказали через интернет. Когда плиты привезли, оказалось, что они шершавые, а должны были быть гладкие. Бетонный пол должен был остаться серым, но специальный лак, которым его покрыли, вдруг быстро и сильно пожелтел. Черную краску на основе льняного масла, которой покрашен дом снаружи, поначалу использовали отечественную, изготовленную по финской лицензии. Но поскольку цвет, полученный при колеровке, сильно гулял от банки к банке, пришлось перейти на более дорогой финский оригинал.

Заказчик и архитектор не предвидели всех трудностей, связанных со строительством, но предвидели результат; и он им нравится. С их точки зрения кустарное исполнение роднит дом с местом, где он стоит.

Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Эпохи в архитектуре в значительной мере характеризуются типологией построек. К примеру, XIX век был веком вокзалов и мостов. А что можно сказать о строительной типологии сегодня?

На мой взгляд, пришла пора типологии гибридов. Это можно сравнить с гибридным автомобилем, где соседствуют два типа двигателей — электрический и бензиновый. То же самое с постройками. Сегодняшние здания многофункциональны; это отвечает вызову времени — позволяет более оперативно реагировать на изменение запроса: время течет быстрее, и бизнесы открываются и закрываются быстрее, чем десять лет назад. Если десять лет назад бизнес-планы составлялись на пять-семь лет вперед, то сегодня — не далее чем на два-три года. Иначе говоря: контент — это софт, который наполняет оболочку-хард; то и другое меняется в зависимости от изменения потребностей.

То есть при строительстве изначально учитывается, что функция данного объекта не постоянна, она будет меняться несколько раз за время жизни здания?

Во всяком случае, такова ближайшая перспектива. Возьмем для примера музей. Сегодня это совсем другое учреждение, чем в XIX веке. Сегодняшний музей функционирует как Интернет, который быстро реагирует своими программами, экспозиционной концепцией, а также дополнительными «утилитами», которыми могут воспользоваться посетители, — от кафе до кинопоказов. Поэтому внутренняя архитектоника современного музея подвижна, залы часто переоборудуются.

Создается впечатление, что музей предоставляет современному архитектору оптимальную возможность реализовать свои фантазии.

Я могу объяснить, почему так происходит. Здесь мы как раз напрямую выходим к разговору о типологии. Дело в том, что у музея жесткой типологии нет. В офисах или жилых помещениях все жестко структурировано: понятно, какого размера должны быть коридоры, понятно, какие должны быть квартиры. А благодаря тому, что музей развивается динамично, информационная среда, то есть типология, в нем не обозначена. Типологии каждого вновь проектируемого музея связаны с двумя вещами: с тем, что там выставляется, и тем, как это выставляется. Архитектор получает возможность по-своему распорядиться формой — главное, чтобы она отвечала тому и другому. Вот Фрэнк Ллойд Райт, например, придумал в нью-йоркском музее Гуггенхайма систему экспозиции, где посетители сначала поднимаются вверх на лифте, а потом плавно спускаются по пандусу вниз пешком, просматривая всю экспозицию. Этот принцип обусловил форму музея, который стал эталонным.

Да, но сейчас строятся музеи по тому же типу — например, Музей современного искусства в Бильбао Фрэнка Гэри или Новый музей архитектурного бюро SANAA в Нью-Йорке: они выглядят как музеи-объекты, когда внешний вид нам ничего не говорит о «контенте», как вы говорите. Здания становятся иконами, самостоятельными объектами.

Это заслуживает отдельного разговора. Сегодня архитектура стала своего рода игрушкой для общества, и началось это как раз с архитектуры как шоу. Речь идет об индивидуальности архитектора. Есть авторы-эксгибиционисты, для которых важна внешность, оболочка и они строят дом, как скульптуру. А есть авторы, которые хотят вникнуть, разобраться и строить так, чтобы форма все-таки следовала функции. Я сторонник второго пути, когда сам музей не является объектом экспозиции, а, напротив, его программа является объектом дизайна. Вот музей Фрэнка Гэри в Бильбао является примером обратного. Выставить там ничего невозможно, потому что там все кривое, косое, а сами объекты настолько трансформируются этим сложным пространством, что воспринимать их непосредственно ты не можешь. Между прочим, The New Museum в Нью-Йорке как раз обладает вполне качественными экспозиционными характеристиками. Там четыре или пять залов, каждый из них на отдельном этаже, и эти этажи немного смещены относительно друг друга. То есть тут нет никакого эксгибиционизма, это настоящее музейное, вполне симпатичное пространство. Однако надо иметь в виду, что музеи должны привлекать внимание зрителей, должны стать событием для города, именно поэтому они всегда отличаются какой-то особой формой, представляют собой некий пространственный аттракцион. От этого, что немаловажно, зависит посещаемость.

Существует деление построек на «здания-объекты» и «здания-места», осваивающие пространство. Россия — огромная страна, но вот зданий-мест у нас почти нет. Почему так?

Это в первую очередь связано с менталитетом, с желанием присвоить пространство, а не продолжить его. Наиболее яркий пример — Москва. В отличие от Санкт-Петербурга, Москва — это объектный город, набор различных игрушек-предметов, в то время как свойство Санкт-Петербурга — спроектированная среда и спроектированная атмосфера.

К теме освоения мест: в нашей огромной стране есть некая точка —Урюпинск, где никто не бывал. А у вас есть проект, связанный с Урюпинском.

Вы имеете в виду семинар, организованный Центром современной архитектуры. Группа архитекторов отправилась в Урюпинск, чтобы помочь возродиться старинному городу. В советское время Урюпинск был перестроен на основе стандартных способов проектирования — с центральной площадью, главной улицей Ленина, объектами инфраструктуры. Там есть большая улица, а слева и справа стоят деревенские дома. На месте мы выяснили, что город стал абсолютно безликим, но что люди нашли способ самовыражаться с помощью надписей, их там много разных. И мы решили составить план города с помощью сетки из слов, системы высказываний. Тему мы разыграли в мастер-классе в виде текста. Этот проект по сути дела посвящен проблеме идентификации наших городов. Городов, подобных Урюпинску, у нас множество, каждому хочется чем-то гордиться. Мы выбрали в качестве зацепки слово.

То есть чем архитектурно осваивать города России, легче их оставить в виде надписей на карте. Вот Урюпинск — это пустое место, просто такое слово.

Текст мог стать знаком отличия этого города. Дизайн, архитектура могли использовать этот прием, чтобы город получил свою идентичность. В сущности, она у него и так имеется, только в не очень выраженном качестве — в виде разбросанных на заборах надписей. Кстати, местные жители очень гордятся Урюпинском, это видно по тамошним постерам и растяжкам. Так что город интересный.

В вашем проекте павильона России для «Экспо-Шанхай» просматривается тот же принцип: Россия — это шесть огромных букв и ничего более, просто здоровенная надпись на карте.

Ну, мы считали, что раз это демонстрация России за границей, то павильон должен быть в первую очередь медийным. Мы должны заявить о себе через архитектуру, причем, чтобы это сразу считывалось — отсюда золото и не Russia, а именно Россия, кириллицей из шести букв. Даже если иностранцу непонятно, что написано, мы подумали, что это название должно стать узнаваемым брендом чисто визуально. Кроме того, мы пытались совместить это с китайской традицией. Павильон состоит из шести брусков, и в плане он представляет собой китайскую гексаграмму из «Книги перемен», которая означает «творчество». В каждом из шести брусков своя экспозиция, которую создают кураторы. Почему золото? Потому что золотой запас — ценность, это знания, показанные в каждом бруске. Мы представляем Россию в виде золотого запаса и одновременно говорим на языке китайских символов. Словом, это был сложный гибридный месседж.

Да, сложный, но одновременно напоминающий буквальным символизмом советские проекты типа театра в виде звезды или школы в виде серпа и молота.

Конечно. Потому что это все — про информацию. Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Это можно считать тенденцией? Потому что все то, о чем мы сейчас говорим, напоминает действительно не архитектуру, а медийный или арт-вброс, который может быть даже не реализован, но о нем все равно узнают.

Как говорит минималист Евгений Асс, архитекторы не шутят. То, что я делаю, — это коммуникация, разговор, в который я вступаю с миром. Только так архитектура должна контактировать с людьми, а люди с архитектурой — через диалог. Ведь искусство обязательно требует демонстрации, эксгибиционизма, выставки, чтобы публика видела.

Ваш «арт-подход» подкреплен какой-то глобальной тенденцией?

Просто есть люди, их немного, которые работают вот так.

То есть никаких трендов нет, есть только творчество разрозненных индивидов?

Мне кажется, никаких трендов нет, а есть люди, которые что-то делают. Но если говорить о конкретном приеме, о том, что я делаю, то это такой пространственный рэп. Я пространство читаю. Архитектура — длинная история, и будет понятно только через какое-то время, считались мои стихи или чьи-то еще или нет. Для тех, кто этим языком пользуется, это вопрос не моды, а фундаментального выбора. Когда читаешь архитектурный рэп, надо читать его на том языке, на котором говорит пространство, для которого проект делается.

На ваш взгляд, существуют ли в сообществе критерии актуальности? Или, может быть, вы руководствуетесь собственными?

Сложный вопрос. Выводя за скобки эстетику, которая — дело вкуса, я считаю, что архитектура должна находиться в поле общественно значимой деятельности. Если дом дает что-то городу и обществу, если функции, которые в этот дом заложены, помогают городу стать более интерактивным и задействовать человеческие потоки, проводить их через себя, значит, это хороший дом. Такова постмодернистская идея. Если же так не получается — здание может быть очень красивым, но не очень хорошо работать, — то это модернистская идея. Другое дело, что речь идет о среде, и потому красота важна, хотя ее сложно определить, это, повторяю, дело вкуса. Собрав экспертное сообщество, можно выяснить, какой дом лучше. Это связано с использованием критериев разного масштаба: как этот дом работает с точки зрения города в целом, как — с точки зрения улицы, как — с точки зрения человека. Эргономика, практичность, энергоэффективность. Это не так трудно сделать. Ну а как вы можете музыку оценить, хорошая она или плохая? Ответ один: нравится — не нравится. А есть еще музыканты, они слышат фальшь.

Я думала, что как раз модернизм требует безусловной функциональности. А постмодернизм — наоборот. Вот, например, Цумтор, швейцарский архитектор, получивший Притцеровскую премию недавно, с его странными замшелыми домиками. Его архитектура совершенно нефункциональна.

Это признак модернизма, вопрос высокой эстетики, вопрос пропорций, ордера — не важно. Со вкусом сделанная вещь — как ее оценить, действительно ли она сделана со вкусом или же нет? Вещь, выпадающая из общего ряда, может быть сделана совершенно без вкуса. Девяносто из ста архитекторов скажут, что Цумтор — это чудовищно, а десять скажут, что прекрасно. Так что это дело вкуса.

В России основным источником архитектурных идей считаются авангард и неоклассика. Грубо говоря, ориентируются либо на Ле Корбюзье, либо на Жолтовского. Почему так выходит, и только ли у нас?

Вообще, авангард — это внутреннее состояние. Либо ты мыслишь новым, либо отработанными вещами. Неоклассика, как и авангард, есть везде. Если посмотреть на архитектуру в целом, то те здания, которые привлекают внимание, составляют не больше одного процента. Остальное — это стройка.

Я имела в виду исторический авангард, конструктивизм.

Авангард вне времени. Я бы проводил водораздел между неоклассикой и современной архитектурой. Конструктивизм известен только специалистам. Заказчик не знает, что это такое. Он просит построить либо современный дом, либо дом в классическом стиле. Когда меня просят сделать современный дом, для меня это означает, что человек хочет экспериментировать. Но обычно заказчик показывает дурацкие картинки того, что он видел. И мне приходится долго с ним работать, чтобы объяснить, что современная архитектура — это архитектура, которую мы с ним вместе сделаем, вот она и будет современной. И мы вместе придем к определенным решениям.

А как вписывается бессознательное заказчика в эксперимент? Ведь о российских заказчиках бытует мнение, что их желания — это темное хтоническое нечто.

Заказчик на Западе отличается от российского тем, что он уже воспитан. Хотя то, что там, в отличие от нас, все классно, — это иллюзия. Трава на другом берегу всегда кажется зеленее. У нашего заказчика нет опыта, он молодой, он появился десять лет назад, ровно в тот момент, когда я закончил МАРХИ. Он не имел опыта строительства. Русский заказчик отличается от европейского тем, что он считает, что все знает сам, а архитектор поможет ему реализовать его представления. Но я бы особо не возвышал и нашего архитектора, поскольку у него тоже небольшой опыт, который тоже начался десять лет назад. До этого люди тренировались. Закончился Советский Союз, и появились частные архитектурные бюро, отличающиеся от государственных организаций. Там другие законы — менеджмент, работа в команде, работа с частным заказчиком. Так что мы только в начале пути к европейскому типу строительства.

В Москве продолжают рушить памятники и на их месте возводить подделки. На это больно смотреть, но мы бессильны исправить положение вещей. Может быть, пора принять это как нашу единственную реальность?

У нас нет вариантов. Гостиница «Москва» построена, и в ближайшие пятьдесят лет она будет вот такой. Я стараюсь не смотреть на все это. Но это дело привычки, все уже привыкли.

Привыкнуть не получается — только привыкнешь, как что-то новое случается.

Мы выбрали этот «стайл», мы выбрали Лужкова. Все согласились с этим: если все согласились, значит, правила игры приняты.

Кандинский считал, что Москва — мистический город, который сам из себя растет. Иногда возникает ощущение, что здания растут, как грибы, заменяя старое.

Дух Москвы не может измениться. Не может исчезнуть объектность, все время появляющиеся новые вещи, заменяющие старые, через некоторое время опять заменяющиеся… В отличие от Питера, это живой организм. Это для всех болезненно — среда сильно воздействует на человека на бессознательном уровне. Воздействие оказывается на всех уровнях — на уровне пробок, пробок в метро, на уровне отсутствия среды, которая помогла бы восполнить отсутствие солнца. То, что у нас нет снега, например, — это очень плохо. Это связано не только с природой. Когда в Москве лежал снег, зима казалась светлее. Большая часть суток темная, и светят фонари, а снег отражает свет, и это рождает какой-то позитив. А химия, которая растворяет весь снег, оставляет только темный асфальт. И долго находиться в этой темноте сложно. Я бы боролся за то, чтобы Лужков, если уж он может сделать солнечный день, оставил нам снег. Вот в Финляндии вместо химии используют гравий, чтобы машины не скользили. Сейчас в Москве поют соловьи — вроде бы мелочь, но как она важна для жителей! Ведь из таких мелочей создается атмосфера. В Москве атмосфера не продумана. Это информационное поле, оно не обрабатывается нигде и никак. Я бы ввел в МАРХИ курс лекций «Информационное проектирование». Про состояния человека, и как ими в городе управлять.

То есть город — это цифровой интерфейс?

Почему Нью-Йорк все любят, без ума от него? Спрашиваешь таксиста, он говорит: «Люблю Нью-Йорк, самый крутой город в мире». А в Москве спросишь таксиста, он ответит: «Все бесит, отстой. Хочу уехать». А дело в том, что в Нью-Йорке есть то, что изначально заложено, — определенное настроение, вот эта сетка настроения, патриотичность, но не искусственная, как у нас пытаются делать, а настоящая. Человек с этим вырастает. А у нас патриотизм кончается в тридцать лет, когда начинаешь кое-что соображать. У тебя два варианта: либо становишься диссидентом, либо заменяешь свой патриотизм смирением и лояльностью к тому, что происходит. И то, и другое чудовищно, потому что разрушает в тебе гармонию. И ты либо вынужден обманывать себя, заменяя все личными мотивациями типа денег, положения в обществе, либо становишься диссидентом. И то, и другое тебя разрушает. Москва никогда не станет Нью-Йорком, потому что здесь не заложен правильный софт. У нас софт устаревший, но нам приходится им пользоваться.

А можно перепрошить, обновить программное обеспечение?

Надо, чтобы все сделали это разом, чтобы люди участвовали в процессе. Кто это сделает? Медведев? Во-первых, он не будет. Во-вторых, нужна идея. Идеи нет. Архитекторы стараются, но все сложно, так как архитектура очень герметична, идеи не выходят за рамки архитектурного сообщества. Хорошо, если ты можешь воспитать сообщество и архитектор будет агентом идеи. К сожалению, подобных примеров нет. Все согласны, что вместо старой гостиницы «Москва» у нас есть новая гостинца «Москва», плохо отделанная однотонным китайским керамогранитом. Вместо гостиницы «Россия» — просто дыра. Если люди молчат, когда в шахте взрываются девяносто человек, и на следующий день об этом все забыли, то и будет у нас то, что мы имеем. Так что дело не в одной архитектуре, а в «архитектуре головы».

Может быть, это проблема оптики? То есть все согласны просто потому, что не видят разницы? Это к вопросу об отделке, фактуре. Отсутствует чувство поверхности, понимания важности фактуры стены, как в Италии, например. И поэтому кладут везде этот керамогранит.

Мы не воспитываем это умение видеть. Эстетика для русского человека стоит на последнем месте, в отличие от европейцев. Как в «Курочке Рябе» — у нас есть золотое яичко, но мы не понимаем, что это такое, не ценим. У тех, кто нам яичко дает, позиция такая: «Ладно, ребята, вот вам простое яичко —панельные пятнадцатиэтажные дома, а золотое мы где-нибудь в Швейцарии разместим». У нас все обрублено, последние сто лет нам впаривают какую-то хрень и говорят, что это хорошо. Все привыкли. У нас нет русских людей — у нас советские люди. Все, кто принимает решения, ведет обсуждения в прессе или на телевидении, — это все советские люди.

Ну, а ЦДХ вот советское здание, но его жалко.

Мы сейчас говорим про софт, а не про хард, то есть про мозги. Люди мыслят советскими категориями, не могут мыслить перспективой.

В последние десятилетия проектирование ведется в «цифре». Как это влияет на архитектурное формотворчество?

Влияет. Но все зависит от конкретных рук. Если вещь попадает в руки вменяемого человека, он использует ее как инструмент. Но если он всего лишь обыкновенный строитель, то берет цифровую заготовку и реализует. Перед городом стоит масса задач, не имеющих эстетической стороны. Например, завод — какая там эстетика! Услуги архитектора стоят дорого — 15 процентов от сметы строительства. Никто не будет зря платить деньги. Но есть важные точки в городе, которые надо решать более тонко. И для решения этих тонких задач архитектор необходим. Многие используют «цифру» как средство. На мой взгляд, ее нужно использовать как инструмент. Пока архитектура не настолько гибка, чтобы быть ожившей музыкой, пока это музыка застывшая. Но через какое-то время она может действительно ожить. Появляется много интерактивных материалов, фасадных систем, которые могут механически изменяться.

То есть вам будущее рисуется, как в «Особом мнении» — с движущимися голографическими панелями и прочим?

Это абсолютно точно будет, и уже сейчас есть. Например, пассивные дома — дома, которые производят и поглощают одинаковое количество энергии, у них нулевой баланс. Есть солнечные панели, которые обеспечивают энергию габаритному свету — табличкам эвакуации, подсветке фасада в ночное время. Эти панели могут уже чуть-чуть поворачиваться, фасадное освещение тоже меняется.

То есть опять Интернет?

Ну а как? Индустриальная эпоха кончилась, уже наступила информационная эпоха.

Я слышала, что уже постинформационная наступила.

Ну, я не знаю.

Какое положение занимает сейчас архитектура относительно дизайна и искусства?

Дизайн — ремесленный жанр. Необходимый, в отличие от искусства. Архитектура и дизайн — разные части одного поля. Архитектура может существовать одновременно с дизайном и искусством. Все, что сделано, — сдизайнировано, то есть спроектировано. Смотришь издалека — дом, а вблизи — дверная ручка. Когда Филипп Старк делает дом в виде какой-то дизайнерской штуки, учитывая разницу масштабов, это перестает быть дизайном, это уже архитектурное сооружение. Другой вопрос: сомасштабно ли человеку то, что он делает. Но это вопрос эстетики.

Как вы думаете, способна ли современная архитектура сделать человека свободным?

Как это?

Ну, как в готике, когда одолеваемый природными стихиями, окруженный страшными лесами человечек, собрав все свои технически несовершенные силы, воздвигал такое сооружение, войдя в которое, он как бы сразу оказывался в горнем мире.

Могу историю рассказать. Дуглас Колтер, друг нашей семьи, профессор Гарварда, подарил мне скейтборд и в тот момент меня освободил. Я учился в школе и профессионально занимался теннисом. Однажды я упал и сломал руку. В итоге ушел из спорта и поступил на подготовительные курсы в МАРХИ. С тех пор я занимаюсь архитектурой и считаю себя свободным человеком.

Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Эпохи в архитектуре в значительной мере характеризуются типологией построек. К примеру, XIX век был веком вокзалов и мостов. А что можно сказать о строительной типологии сегодня?

На мой взгляд, пришла пора типологии гибридов. Это можно сравнить с гибридным автомобилем, где соседствуют два типа двигателей — электрический и бензиновый. То же самое с постройками. Сегодняшние здания многофункциональны; это отвечает вызову времени — позволяет более оперативно реагировать на изменение запроса: время течет быстрее, и бизнесы открываются и закрываются быстрее, чем десять лет назад. Если десять лет назад бизнес-планы составлялись на пять-семь лет вперед, то сегодня — не далее чем на два-три года. Иначе говоря: контент — это софт, который наполняет оболочку-хард; то и другое меняется в зависимости от изменения потребностей.

То есть при строительстве изначально учитывается, что функция данного объекта не постоянна, она будет меняться несколько раз за время жизни здания?

Во всяком случае, такова ближайшая перспектива. Возьмем для примера музей. Сегодня это совсем другое учреждение, чем в XIX веке. Сегодняшний музей функционирует как Интернет, который быстро реагирует своими программами, экспозиционной концепцией, а также дополнительными «утилитами», которыми могут воспользоваться посетители, — от кафе до кинопоказов. Поэтому внутренняя архитектоника современного музея подвижна, залы часто переоборудуются.

Создается впечатление, что музей предоставляет современному архитектору оптимальную возможность реализовать свои фантазии.

Я могу объяснить, почему так происходит. Здесь мы как раз напрямую выходим к разговору о типологии. Дело в том, что у музея жесткой типологии нет. В офисах или жилых помещениях все жестко структурировано: понятно, какого размера должны быть коридоры, понятно, какие должны быть квартиры. А благодаря тому, что музей развивается динамично, информационная среда, то есть типология, в нем не обозначена. Типологии каждого вновь проектируемого музея связаны с двумя вещами: с тем, что там выставляется, и тем, как это выставляется. Архитектор получает возможность по-своему распорядиться формой — главное, чтобы она отвечала тому и другому. Вот Фрэнк Ллойд Райт, например, придумал в нью-йоркском музее Гуггенхайма систему экспозиции, где посетители сначала поднимаются вверх на лифте, а потом плавно спускаются по пандусу вниз пешком, просматривая всю экспозицию. Этот принцип обусловил форму музея, который стал эталонным.

Да, но сейчас строятся музеи по тому же типу — например, Музей современного искусства в Бильбао Фрэнка Гэри или Новый музей архитектурного бюро SANAA в Нью-Йорке: они выглядят как музеи-объекты, когда внешний вид нам ничего не говорит о «контенте», как вы говорите. Здания становятся иконами, самостоятельными объектами.

Это заслуживает отдельного разговора. Сегодня архитектура стала своего рода игрушкой для общества, и началось это как раз с архитектуры как шоу. Речь идет об индивидуальности архитектора. Есть авторы-эксгибиционисты, для которых важна внешность, оболочка и они строят дом, как скульптуру. А есть авторы, которые хотят вникнуть, разобраться и строить так, чтобы форма все-таки следовала функции. Я сторонник второго пути, когда сам музей не является объектом экспозиции, а, напротив, его программа является объектом дизайна. Вот музей Фрэнка Гэри в Бильбао является примером обратного. Выставить там ничего невозможно, потому что там все кривое, косое, а сами объекты настолько трансформируются этим сложным пространством, что воспринимать их непосредственно ты не можешь. Между прочим, The New Museum в Нью-Йорке как раз обладает вполне качественными экспозиционными характеристиками. Там четыре или пять залов, каждый из них на отдельном этаже, и эти этажи немного смещены относительно друг друга. То есть тут нет никакого эксгибиционизма, это настоящее музейное, вполне симпатичное пространство. Однако надо иметь в виду, что музеи должны привлекать внимание зрителей, должны стать событием для города, именно поэтому они всегда отличаются какой-то особой формой, представляют собой некий пространственный аттракцион. От этого, что немаловажно, зависит посещаемость.

Существует деление построек на «здания-объекты» и «здания-места», осваивающие пространство. Россия — огромная страна, но вот зданий-мест у нас почти нет. Почему так?

Это в первую очередь связано с менталитетом, с желанием присвоить пространство, а не продолжить его. Наиболее яркий пример — Москва. В отличие от Санкт-Петербурга, Москва — это объектный город, набор различных игрушек-предметов, в то время как свойство Санкт-Петербурга — спроектированная среда и спроектированная атмосфера.

К теме освоения мест: в нашей огромной стране есть некая точка —Урюпинск, где никто не бывал. А у вас есть проект, связанный с Урюпинском.

Вы имеете в виду семинар, организованный Центром современной архитектуры. Группа архитекторов отправилась в Урюпинск, чтобы помочь возродиться старинному городу. В советское время Урюпинск был перестроен на основе стандартных способов проектирования — с центральной площадью, главной улицей Ленина, объектами инфраструктуры. Там есть большая улица, а слева и справа стоят деревенские дома. На месте мы выяснили, что город стал абсолютно безликим, но что люди нашли способ самовыражаться с помощью надписей, их там много разных. И мы решили составить план города с помощью сетки из слов, системы высказываний. Тему мы разыграли в мастер-классе в виде текста. Этот проект по сути дела посвящен проблеме идентификации наших городов. Городов, подобных Урюпинску, у нас множество, каждому хочется чем-то гордиться. Мы выбрали в качестве зацепки слово.

То есть чем архитектурно осваивать города России, легче их оставить в виде надписей на карте. Вот Урюпинск — это пустое место, просто такое слово.

Текст мог стать знаком отличия этого города. Дизайн, архитектура могли использовать этот прием, чтобы город получил свою идентичность. В сущности, она у него и так имеется, только в не очень выраженном качестве — в виде разбросанных на заборах надписей. Кстати, местные жители очень гордятся Урюпинском, это видно по тамошним постерам и растяжкам. Так что город интересный.

В вашем проекте павильона России для «Экспо-Шанхай» просматривается тот же принцип: Россия — это шесть огромных букв и ничего более, просто здоровенная надпись на карте.

Ну, мы считали, что раз это демонстрация России за границей, то павильон должен быть в первую очередь медийным. Мы должны заявить о себе через архитектуру, причем, чтобы это сразу считывалось — отсюда золото и не Russia, а именно Россия, кириллицей из шести букв. Даже если иностранцу непонятно, что написано, мы подумали, что это название должно стать узнаваемым брендом чисто визуально. Кроме того, мы пытались совместить это с китайской традицией. Павильон состоит из шести брусков, и в плане он представляет собой китайскую гексаграмму из «Книги перемен», которая означает «творчество». В каждом из шести брусков своя экспозиция, которую создают кураторы. Почему золото? Потому что золотой запас — ценность, это знания, показанные в каждом бруске. Мы представляем Россию в виде золотого запаса и одновременно говорим на языке китайских символов. Словом, это был сложный гибридный месседж.

Да, сложный, но одновременно напоминающий буквальным символизмом советские проекты типа театра в виде звезды или школы в виде серпа и молота.

Конечно. Потому что это все — про информацию. Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Это можно считать тенденцией? Потому что все то, о чем мы сейчас говорим, напоминает действительно не архитектуру, а медийный или арт-вброс, который может быть даже не реализован, но о нем все равно узнают.

Как говорит минималист Евгений Асс, архитекторы не шутят. То, что я делаю, — это коммуникация, разговор, в который я вступаю с миром. Только так архитектура должна контактировать с людьми, а люди с архитектурой — через диалог. Ведь искусство обязательно требует демонстрации, эксгибиционизма, выставки, чтобы публика видела.

Ваш «арт-подход» подкреплен какой-то глобальной тенденцией?

Просто есть люди, их немного, которые работают вот так.

То есть никаких трендов нет, есть только творчество разрозненных индивидов?

Мне кажется, никаких трендов нет, а есть люди, которые что-то делают. Но если говорить о конкретном приеме, о том, что я делаю, то это такой пространственный рэп. Я пространство читаю. Архитектура — длинная история, и будет понятно только через какое-то время, считались мои стихи или чьи-то еще или нет. Для тех, кто этим языком пользуется, это вопрос не моды, а фундаментального выбора. Когда читаешь архитектурный рэп, надо читать его на том языке, на котором говорит пространство, для которого проект делается.

На ваш взгляд, существуют ли в сообществе критерии актуальности? Или, может быть, вы руководствуетесь собственными?

Сложный вопрос. Выводя за скобки эстетику, которая — дело вкуса, я считаю, что архитектура должна находиться в поле общественно значимой деятельности. Если дом дает что-то городу и обществу, если функции, которые в этот дом заложены, помогают городу стать более интерактивным и задействовать человеческие потоки, проводить их через себя, значит, это хороший дом. Такова постмодернистская идея. Если же так не получается — здание может быть очень красивым, но не очень хорошо работать, — то это модернистская идея. Другое дело, что речь идет о среде, и потому красота важна, хотя ее сложно определить, это, повторяю, дело вкуса. Собрав экспертное сообщество, можно выяснить, какой дом лучше. Это связано с использованием критериев разного масштаба: как этот дом работает с точки зрения города в целом, как — с точки зрения улицы, как — с точки зрения человека. Эргономика, практичность, энергоэффективность. Это не так трудно сделать. Ну а как вы можете музыку оценить, хорошая она или плохая? Ответ один: нравится — не нравится. А есть еще музыканты, они слышат фальшь.

Я думала, что как раз модернизм требует безусловной функциональности. А постмодернизм — наоборот. Вот, например, Цумтор, швейцарский архитектор, получивший Притцеровскую премию недавно, с его странными замшелыми домиками. Его архитектура совершенно нефункциональна.

Это признак модернизма, вопрос высокой эстетики, вопрос пропорций, ордера — не важно. Со вкусом сделанная вещь — как ее оценить, действительно ли она сделана со вкусом или же нет? Вещь, выпадающая из общего ряда, может быть сделана совершенно без вкуса. Девяносто из ста архитекторов скажут, что Цумтор — это чудовищно, а десять скажут, что прекрасно. Так что это дело вкуса.

В России основным источником архитектурных идей считаются авангард и неоклассика. Грубо говоря, ориентируются либо на Ле Корбюзье, либо на Жолтовского. Почему так выходит, и только ли у нас?

Вообще, авангард — это внутреннее состояние. Либо ты мыслишь новым, либо отработанными вещами. Неоклассика, как и авангард, есть везде. Если посмотреть на архитектуру в целом, то те здания, которые привлекают внимание, составляют не больше одного процента. Остальное — это стройка.

Я имела в виду исторический авангард, конструктивизм.

Авангард вне времени. Я бы проводил водораздел между неоклассикой и современной архитектурой. Конструктивизм известен только специалистам. Заказчик не знает, что это такое. Он просит построить либо современный дом, либо дом в классическом стиле. Когда меня просят сделать современный дом, для меня это означает, что человек хочет экспериментировать. Но обычно заказчик показывает дурацкие картинки того, что он видел. И мне приходится долго с ним работать, чтобы объяснить, что современная архитектура — это архитектура, которую мы с ним вместе сделаем, вот она и будет современной. И мы вместе придем к определенным решениям.

А как вписывается бессознательное заказчика в эксперимент? Ведь о российских заказчиках бытует мнение, что их желания — это темное хтоническое нечто.

Заказчик на Западе отличается от российского тем, что он уже воспитан. Хотя то, что там, в отличие от нас, все классно, — это иллюзия. Трава на другом берегу всегда кажется зеленее. У нашего заказчика нет опыта, он молодой, он появился десять лет назад, ровно в тот момент, когда я закончил МАРХИ. Он не имел опыта строительства. Русский заказчик отличается от европейского тем, что он считает, что все знает сам, а архитектор поможет ему реализовать его представления. Но я бы особо не возвышал и нашего архитектора, поскольку у него тоже небольшой опыт, который тоже начался десять лет назад. До этого люди тренировались. Закончился Советский Союз, и появились частные архитектурные бюро, отличающиеся от государственных организаций. Там другие законы — менеджмент, работа в команде, работа с частным заказчиком. Так что мы только в начале пути к европейскому типу строительства.

В Москве продолжают рушить памятники и на их месте возводить подделки. На это больно смотреть, но мы бессильны исправить положение вещей. Может быть, пора принять это как нашу единственную реальность?

У нас нет вариантов. Гостиница «Москва» построена, и в ближайшие пятьдесят лет она будет вот такой. Я стараюсь не смотреть на все это. Но это дело привычки, все уже привыкли.

Привыкнуть не получается — только привыкнешь, как что-то новое случается.

Мы выбрали этот «стайл», мы выбрали Лужкова. Все согласились с этим: если все согласились, значит, правила игры приняты.

Кандинский считал, что Москва — мистический город, который сам из себя растет. Иногда возникает ощущение, что здания растут, как грибы, заменяя старое.

Дух Москвы не может измениться. Не может исчезнуть объектность, все время появляющиеся новые вещи, заменяющие старые, через некоторое время опять заменяющиеся… В отличие от Питера, это живой организм. Это для всех болезненно — среда сильно воздействует на человека на бессознательном уровне. Воздействие оказывается на всех уровнях — на уровне пробок, пробок в метро, на уровне отсутствия среды, которая помогла бы восполнить отсутствие солнца. То, что у нас нет снега, например, — это очень плохо. Это связано не только с природой. Когда в Москве лежал снег, зима казалась светлее. Большая часть суток темная, и светят фонари, а снег отражает свет, и это рождает какой-то позитив. А химия, которая растворяет весь снег, оставляет только темный асфальт. И долго находиться в этой темноте сложно. Я бы боролся за то, чтобы Лужков, если уж он может сделать солнечный день, оставил нам снег. Вот в Финляндии вместо химии используют гравий, чтобы машины не скользили. Сейчас в Москве поют соловьи — вроде бы мелочь, но как она важна для жителей! Ведь из таких мелочей создается атмосфера. В Москве атмосфера не продумана. Это информационное поле, оно не обрабатывается нигде и никак. Я бы ввел в МАРХИ курс лекций «Информационное проектирование». Про состояния человека, и как ими в городе управлять.

То есть город — это цифровой интерфейс?

Почему Нью-Йорк все любят, без ума от него? Спрашиваешь таксиста, он говорит: «Люблю Нью-Йорк, самый крутой город в мире». А в Москве спросишь таксиста, он ответит: «Все бесит, отстой. Хочу уехать». А дело в том, что в Нью-Йорке есть то, что изначально заложено, — определенное настроение, вот эта сетка настроения, патриотичность, но не искусственная, как у нас пытаются делать, а настоящая. Человек с этим вырастает. А у нас патриотизм кончается в тридцать лет, когда начинаешь кое-что соображать. У тебя два варианта: либо становишься диссидентом, либо заменяешь свой патриотизм смирением и лояльностью к тому, что происходит. И то, и другое чудовищно, потому что разрушает в тебе гармонию. И ты либо вынужден обманывать себя, заменяя все личными мотивациями типа денег, положения в обществе, либо становишься диссидентом. И то, и другое тебя разрушает. Москва никогда не станет Нью-Йорком, потому что здесь не заложен правильный софт. У нас софт устаревший, но нам приходится им пользоваться.

А можно перепрошить, обновить программное обеспечение?

Надо, чтобы все сделали это разом, чтобы люди участвовали в процессе. Кто это сделает? Медведев? Во-первых, он не будет. Во-вторых, нужна идея. Идеи нет. Архитекторы стараются, но все сложно, так как архитектура очень герметична, идеи не выходят за рамки архитектурного сообщества. Хорошо, если ты можешь воспитать сообщество и архитектор будет агентом идеи. К сожалению, подобных примеров нет. Все согласны, что вместо старой гостиницы «Москва» у нас есть новая гостинца «Москва», плохо отделанная однотонным китайским керамогранитом. Вместо гостиницы «Россия» — просто дыра. Если люди молчат, когда в шахте взрываются девяносто человек, и на следующий день об этом все забыли, то и будет у нас то, что мы имеем. Так что дело не в одной архитектуре, а в «архитектуре головы».

Может быть, это проблема оптики? То есть все согласны просто потому, что не видят разницы? Это к вопросу об отделке, фактуре. Отсутствует чувство поверхности, понимания важности фактуры стены, как в Италии, например. И поэтому кладут везде этот керамогранит.

Мы не воспитываем это умение видеть. Эстетика для русского человека стоит на последнем месте, в отличие от европейцев. Как в «Курочке Рябе» — у нас есть золотое яичко, но мы не понимаем, что это такое, не ценим. У тех, кто нам яичко дает, позиция такая: «Ладно, ребята, вот вам простое яичко —панельные пятнадцатиэтажные дома, а золотое мы где-нибудь в Швейцарии разместим». У нас все обрублено, последние сто лет нам впаривают какую-то хрень и говорят, что это хорошо. Все привыкли. У нас нет русских людей — у нас советские люди. Все, кто принимает решения, ведет обсуждения в прессе или на телевидении, — это все советские люди.

Ну, а ЦДХ вот советское здание, но его жалко.

Мы сейчас говорим про софт, а не про хард, то есть про мозги. Люди мыслят советскими категориями, не могут мыслить перспективой.

В последние десятилетия проектирование ведется в «цифре». Как это влияет на архитектурное формотворчество?

Влияет. Но все зависит от конкретных рук. Если вещь попадает в руки вменяемого человека, он использует ее как инструмент. Но если он всего лишь обыкновенный строитель, то берет цифровую заготовку и реализует. Перед городом стоит масса задач, не имеющих эстетической стороны. Например, завод — какая там эстетика! Услуги архитектора стоят дорого — 15 процентов от сметы строительства. Никто не будет зря платить деньги. Но есть важные точки в городе, которые надо решать более тонко. И для решения этих тонких задач архитектор необходим. Многие используют «цифру» как средство. На мой взгляд, ее нужно использовать как инструмент. Пока архитектура не настолько гибка, чтобы быть ожившей музыкой, пока это музыка застывшая. Но через какое-то время она может действительно ожить. Появляется много интерактивных материалов, фасадных систем, которые могут механически изменяться.

То есть вам будущее рисуется, как в «Особом мнении» — с движущимися голографическими панелями и прочим?

Это абсолютно точно будет, и уже сейчас есть. Например, пассивные дома — дома, которые производят и поглощают одинаковое количество энергии, у них нулевой баланс. Есть солнечные панели, которые обеспечивают энергию габаритному свету — табличкам эвакуации, подсветке фасада в ночное время. Эти панели могут уже чуть-чуть поворачиваться, фасадное освещение тоже меняется.

То есть опять Интернет?

Ну а как? Индустриальная эпоха кончилась, уже наступила информационная эпоха.

Я слышала, что уже постинформационная наступила.

Ну, я не знаю.

Какое положение занимает сейчас архитектура относительно дизайна и искусства?

Дизайн — ремесленный жанр. Необходимый, в отличие от искусства. Архитектура и дизайн — разные части одного поля. Архитектура может существовать одновременно с дизайном и искусством. Все, что сделано, — сдизайнировано, то есть спроектировано. Смотришь издалека — дом, а вблизи — дверная ручка. Когда Филипп Старк делает дом в виде какой-то дизайнерской штуки, учитывая разницу масштабов, это перестает быть дизайном, это уже архитектурное сооружение. Другой вопрос: сомасштабно ли человеку то, что он делает. Но это вопрос эстетики.

Как вы думаете, способна ли современная архитектура сделать человека свободным?

Как это?

Ну, как в готике, когда одолеваемый природными стихиями, окруженный страшными лесами человечек, собрав все свои технически несовершенные силы, воздвигал такое сооружение, войдя в которое, он как бы сразу оказывался в горнем мире.

Могу историю рассказать. Дуглас Колтер, друг нашей семьи, профессор Гарварда, подарил мне скейтборд и в тот момент меня освободил. Я учился в школе и профессионально занимался теннисом. Однажды я упал и сломал руку. В итоге ушел из спорта и поступил на подготовительные курсы в МАРХИ. С тех пор я занимаюсь архитектурой и считаю себя свободным человеком.

«Boris Bernaskoni got his first international recognition when he won an international competition in 2008 for the Perm Museum of Modern Art that was juried by Peter Zumthor and had participants like Coop Himmelbau, Zaha Hadid and Assymptote. However, regardless of his young age he had been a well-known figure in the Russian architecture scene for over 10 years. For a large part this was the case because he is himself the initiator of many of his projects, that are accordingly often not purely architectural but hoover somewhere between architecture, visual art and design. Examples are the journal a_0, published as a series of 8-page inserts in the leading Russian architecture journal PROJECT RUSSIA, and various installations, such as a tomb for Malevich, a project an office for the presidential, or the design for a new Russian flag. Sometimes these projects have an unexpected spin-off in the real world, for instance when his new flag project became the basis for the design of the background of the Russian Governments Press room. Considering the turbulent development of Russian society, the fact that he is active in so many fields simultaneously is not uncommon– the borders between the professions are very porous, and Bernaskoni proves himself to be versatile in graphic design, visual communication, visual arts, interior design and architecture. In this respect it is quite remarkable that Bernasconi’s work does not include private interiors – a major field of work for young Russian architects. Maybe this is due to the conceptuality of the work, in which each detail has a specific place in the whole. This is hardly compatible with the banalities of the real life of the apartment and its inhabitant. At first glance the work of Bernaskoni could be called minimalist, but it lacks the perfection and ascetic aesthetics of this approach. It would be better to relate his work to conceptual art, which Bernaskoni seems to pick up in an almost instinctive way. It is probably no coincidence that his main body of work is in the design of art exhibitions. A book with his projects and idea’s on this theme, and of course his prize winning project for Perm was recently published, not surprisingly written, designed and produced completely by Bernaskoni himself»

«Boris Bernaskoni got his first international recognition when he won an international competition in 2008 for the Perm Museum of Modern Art that was juried by Peter Zumthor and had participants like Coop Himmelbau, Zaha Hadid and Assymptote. However, regardless of his young age he had been a well-known figure in the Russian architecture scene for over 10 years. For a large part this was the case because he is himself the initiator of many of his projects, that are accordingly often not purely architectural but hoover somewhere between architecture, visual art and design. Examples are the journal a_0, published as a series of 8-page inserts in the leading Russian architecture journal PROJECT RUSSIA, and various installations, such as a tomb for Malevich, a project an office for the presidential, or the design for a new Russian flag. Sometimes these projects have an unexpected spin-off in the real world, for instance when his new flag project became the basis for the design of the background of the Russian Governments Press room. Considering the turbulent development of Russian society, the fact that he is active in so many fields simultaneously is not uncommon– the borders between the professions are very porous, and Bernaskoni proves himself to be versatile in graphic design, visual communication, visual arts, interior design and architecture. In this respect it is quite remarkable that Bernasconi’s work does not include private interiors – a major field of work for young Russian architects. Maybe this is due to the conceptuality of the work, in which each detail has a specific place in the whole. This is hardly compatible with the banalities of the real life of the apartment and its inhabitant. At first glance the work of Bernaskoni could be called minimalist, but it lacks the perfection and ascetic aesthetics of this approach. It would be better to relate his work to conceptual art, which Bernaskoni seems to pick up in an almost instinctive way. It is probably no coincidence that his main body of work is in the design of art exhibitions. A book with his projects and idea’s on this theme, and of course his prize winning project for Perm was recently published, not surprisingly written, designed and produced completely by Bernaskoni himself»