Today our world is ruled by Money and Power. Idea and Aesthetics are left behind.

This an open letter to each member of the HYPERCUBE project team.

1
At this critical for our project moment I would like to send you this message. We have now been working on the project HYPERCUBE, the first building in Skolkovo, for more than 15 months. The concept for it was created in the summer 2010. We have lost too much time arguing and trying to satisfy interests and ambitions of the incidental participants.

2
Now, when we almost ran out of time to achieve the quality result, it is necessary to act together and make the key decisions in a fast and absolute way. But. Meanwhile we must not lose the main values of the HYPERCUBE project – the initial Idea and the Aesthetics.

3
Today our world is ruled by Money and Power. Idea and Aesthetics are left behind. We must change it this time because Architecture and Design are the main objectives for this project. It is our big challenge to bring Idea and Aesthetics to the avant-garde of our decisions and to realize this building as it was initially planned.

4
There is no room for compromise. Idea and Aesthetics need to move to the avant-garde of the HYPERCUBE project. Money and Power must come to defense of the Idea and Aesthetics and help to make this project real. Only then and by being together we can achieve our goal and build HYPERCUBE.

5
If you disagree or hesitating, please move aside and do not interfere. If you accept the above and believe in the Idea and Aesthetics – Welcome to the HYPERCUBE team.

Boris Bernaskoni
Architect

Миром сегодня правят Деньги и Власть. Идея и Эстетика остаются на заднем плане.

Это открытое письмо лично каждому участнику проекта ГИПЕРКУБ.

1
В этот критический для проекта момент я обращаюсь к Тебе с этим сообщением. Мы все работаем над проектом первого здания ГИПЕРКУБ в Сколкове уже больше 15 месяцев. Концепция была создана летом 2010 года. Мы потеряли слишком много времени на споры, чужие интересы и амбиции случайных участников.

2
Теперь когда времени на качественную реализацию уже почти не осталось, нам необходимо действовать сообща и принимать ключевые решения быстро и абсолютно. Но. При этом мы не должны потерять самое главное, что есть в проекте ГИПЕРКУБ – первоначальную Идею и Эстетику.

3
Миром сегодня правят Деньги и Власть. Идея и Эстетика остаются на заднем плане. В этот раз мы должны это изменить, так как именно Архитектура и Дизайн являются целью проекта. Перед нами всеми стоит важная задача. Вывести Идею и Эстетику в авангард всех наших решений и построить здание ровно так, как оно задумано.

4
Компромисса быть не может. Идея и Эстетика должны стать во главе проекта ГИПЕРКУБ. Деньги и Власть должны встать на защиту Идеи и Эстетики и помогать в реализации проекта. Только вместе и только тогда мы сможем достичь цели и построить здание ГИПЕРКУБ.

5
Если Ты Против или сомневаешься, отойди и не мешай. Если Ты За и веришь в Идею и Эстетику, добро пожаловать в команду строительства здания ГИПЕРКУБ.

Архитектор,
Борис Бернаскони

“Boris Bernaskoni is taking the russian architecture scene by storm. His bold and provocative proposals are as charged as his manifesto, and his open disapproval of new projects in russia marks him out as a non-conformist.”

Then you mention the name Boris Bernaskoni to other architects in Moscow they phrase their opinions carefully. He is a provocative figure, chiefly due to his self-confidence, and his ability to self-promotion since he began work as architect eight years ago at the tender age of 23. Bernaskoni has an instinct for media-friendly slogans, his designs are witty and thought-provoking, and he is fully confident of his precocity. In March this year, his colleagues were silenced when Bernaskoni won international approval with a winning design for a new museum in Perm, a city in the Ural Mountain in western Russia. Out of 320 entries from 50 different countries, he came joint first with Swiss Valerio Olgiati, beating Zaha Hadid, Eric Owen Moss, Hans Hollein, Lars Spuybroek’s NOX, Hani Rashid’s Asymptote, Odile Decq, Alexander Brodsky and others. Now all eyes are on Bernaskoni.

Part of the secret of his success is his ability to align himself with established forces, and to see opportunities where others don’t. For example, he plans to lead an information revolution in the All-Russia Architect’s Union building, where he has his practice. His idea is to reinvigorate the old institution over the next year, and create an accessible and lively hub for architects and designers. I find him in an untidy office lacking any artistic atmosphere. One of Bernaskoni’s theories is that truly creative people are indifferent to interiors.

Bemaskoni is an exotic hybrid of western and eastern Europe: his revolutionary outlook and love of abstract thinking marks him out as Russian. His pragmatism and savvyness feel more western, however, perhaps inherited from his forefathers, architects from Italy who came to Russia in the 18^th century to work on the palaces of St Petersburg. While his follow graduates from the Moscow Architecture Institute are all training with established architects of the older generation, Bernaskoni feels no need to learn at the master’s knee. He is the only one of them to have his own practice. And he certainly works hard: according to one of his peers, he docs party, but only at the right parties, and he is certainly not among the more Bohemian architects, with their louche way of life.

His latest exploit was the presentation at this year’s Venice Biennale of his manifesto, Profoster / Interface that takes issue with Norman Foster’s Project Orange, planned to replace the Central House of Artists (CHA) on the Moscow embankment, a mile from the Kremlin. Bernaskoni believes that the case of the CHA marks a crisis point in relations between the authorities and the people of Moscow.

The CHA, built in the Sixties by Nikolay Sukoyan and Yuri Sheverdyaev, houses a giant public art collection and is set in parkland. The manifesto includes a map of Moscow illustrating how the CHA and it’s park are a reflection of the Kremlin: yin and yang, one representing the power of the state, and the other, the creative force of the people. While they remain in balance, the country can function, as soon as one is removed, there will be chaos.
Instead of using his place in the central pavilion at the Biennale to show his own work, Bernaskoni gave out copies of the manifesto, against a backdrop of posters depicting the Kremlin skyline, above which floats a giant banana and a demonic head of Foster. The banana is a reference to the fruit and veg connotations of Project Orange and the Gherkin in London. He proudly shows me photographs of himself with the manifesto, alongside a series of architectural stars. Here he is combining finely tuned opportunism and ambition with a fantastic bit of architectural campaigning. ‘I am not attacking Foster,’ says Bernaskoni, ‘He is simply the figure at the sharp end of the social conflict that has arisen around the CHA. He himself is not of interest. We are talking about territory not about Foster. I spoke on behalf of a large group of people, not only my own practice. It is agitprop.’

Bernaskoni’s active public role is unusual for an architect, especially in Moscow where apathy reigns in the face of the enormous demolitions crushing the city. ‘Architects are, by and large, conformists. It is easier that way. Boris is different, however, and this marks him out in a positive way,’ comments David Sarkisyan, director of the Moscow Schusev Museum of Architecture. Bernaskoni’s vision for CHA, as laid out in the manifesto, is to encase the existing building in a glass box and re-landscape the park around it, planting more trees and constructing pavilions, commissioned from many different architects. The project, like most of his work, is large-scale, efficient and bold.

Bernaskoni’s built constructions can be counted on one hand: three pavilions
in Moscow, one of them temporary. His IMMaterialBOX is in the courtyard of the Schusev architecture museum, another example of his ability to inveigle himself into the right places. The plywood cabin serves as a security post and an extra exhibition space. Here, high-tech meets the most basic construction techniques. It stands on a foundation of sawn-off birch trunks, and has a window of Emdelight glass. The luminous glass changes colour on demand, and costs an alien glow into the courtyard. Sarkisyan, who commissioned the work, says of Bernaskoni: ‘In him are all the minuses and pluses of youth. He considers himself a genius.I can’t comment on that. But this is not necessarily a bad thing for a creative person.’

There is also a wealth of inventive and playful non-built works that have attracted a great deal of press and admiration in Russia. These include a skyscraper in the form of a giant Russian doll, a project to encase the giant and unpopular sculpture of Peter the Great-th at stands on the Moscow River in a glass box, and the Villabernaskoni, whose façade changes pattern and co lour according to the temperature, a development from
the IMMaterialBOX. An: these headline grabbing devices or serious architecture? ‘I believe that an clement of playfulness has to exist in all projects,’ says Bernaskoni, ‘But all my projects are commissions and are realisable. They are not jokes. Architects don’t joke.‘
The idea of mutation is present in all of Bernaskoni’s work. This is his central thesis, which he calls the Interface. He describes the Interface as a building’s ability to adapt and change. ‘Architecture is not simply about a building — about a roof and exterior decoration. Style is only one part of the equation, therefore I do not have anyone style. Today, architecture is interactive and this idea of reaction to change must be built into the building and even the façade must be able to change after 5 or 10 years. Architecture is becoming a way of forming the surrounding environment and the mood of its inhabitants.’ In Perm we see another interpretation of this idea: the building is multi-functional and adaptable, a museum, a transport hub, and a viewing platform. The most radical aspect of the project is that the Trans-Siberian railway runs through the middle of it, with a pedestrian route going over the top, and a jetty for boats to moor at its foot.

Alexei Muratov, editor of architecture magazine Project Russia, admires Bemaskoni. ‘Boris has a big talent as an ideologue and a good intuition for what message is interesting, for example the idea of Interface. He is unable to clearly explain it but the slogan is sexy, as is the Foster campaign. He is a big character and it is this strong personality that generates ideas and projects.’

For economic and political reasons, the project in Perm is presently on hold, but the very fact of winning it has changed perceptions of Bernaskonl in Russia. He has become a source of pride in a country, where the prizes usually go to foreign architects. Architect and a professor at the Moscow Institute of Architecture, Evgeny Asse believes that it has done a lot of good for the Russian architectural scene. ‘In our competitions, these things are usually decided in advance and are normally down to cost rather than quality,’ he says. ‘In his small projects we can see Bernaskoni’s love of architecture. He is able to work with sincerity on noncommercial projects. This is the way that good architecture is born’. 

«Boris Bernaskoni is taking the russian architecture scene by storm. His bold and provocative proposals are as charged as his manifesto, and his open disapproval of new projects in russia marks him out as a non-conformist.»

Then you mention the name Boris Bernaskoni to other architects in Moscow they phrase their opinions carefully. He is a provocative figure, chiefly due to his self-confidence, and his ability to self-promotion since he began work as architect eight years ago at the tender age of 23. Bernaskoni has an instinct for media-friendly slogans, his designs are witty and thought-provoking, and he is fully confident of his precocity. In March this year, his colleagues were silenced when Bernaskoni won international approval with a winning design for a new museum in Perm, a city in the Ural Mountain in western Russia. Out of 320 entries from 50 different countries, he came joint first with Swiss Valerio Olgiati, beating Zaha Hadid, Eric Owen Moss, Hans Hollein, Lars Spuybroek’s NOX, Hani Rashid’s Asymptote, Odile Decq, Alexander Brodsky and others. Now all eyes are on Bernaskoni.

Part of the secret of his success is his ability to align himself with established forces, and to see opportunities where others don’t. For example, he plans to lead an information revolution in the All-Russia Architect’s Union building, where he has his practice. His idea is to reinvigorate the old institution over the next year, and create an accessible and lively hub for architects and designers. I find him in an untidy office lacking any artistic atmosphere. One of Bernaskoni’s theories is that truly creative people are indifferent to interiors.

Bemaskoni is an exotic hybrid of western and eastern Europe: his revolutionary outlook and love of abstract thinking marks him out as Russian. His pragmatism and savvyness feel more western, however, perhaps inherited from his forefathers, architects from Italy who came to Russia in the 18^th century to work on the palaces of St Petersburg. While his follow graduates from the Moscow Architecture Institute are all training with established architects of the older generation, Bernaskoni feels no need to learn at the master’s knee. He is the only one of them to have his own practice. And he certainly works hard: according to one of his peers, he docs party, but only at the right parties, and he is certainly not among the more Bohemian architects, with their louche way of life.

His latest exploit was the presentation at this year’s Venice Biennale of his manifesto, Profoster / Interface that takes issue with Norman Foster’s Project Orange, planned to replace the Central House of Artists (CHA) on the Moscow embankment, a mile from the Kremlin. Bernaskoni believes that the case of the CHA marks a crisis point in relations between the authorities and the people of Moscow.

The CHA, built in the Sixties by Nikolay Sukoyan and Yuri Sheverdyaev, houses a giant public art collection and is set in parkland. The manifesto includes a map of Moscow illustrating how the CHA and it’s park are a reflection of the Kremlin: yin and yang, one representing the power of the state, and the other, the creative force of the people. While they remain in balance, the country can function, as soon as one is removed, there will be chaos.
Instead of using his place in the central pavilion at the Biennale to show his own work, Bernaskoni gave out copies of the manifesto, against a backdrop of posters depicting the Kremlin skyline, above which floats a giant banana and a demonic head of Foster. The banana is a reference to the fruit and veg connotations of Project Orange and the Gherkin in London. He proudly shows me photographs of himself with the manifesto, alongside a series of architectural stars. Here he is combining finely tuned opportunism and ambition with a fantastic bit of architectural campaigning. ‹I am not attacking Foster,› says Bernaskoni, ‹He is simply the figure at the sharp end of the social conflict that has arisen around the CHA. He himself is not of interest. We are talking about territory not about Foster. I spoke on behalf of a large group of people, not only my own practice. It is agitprop.›

Bernaskoni’s active public role is unusual for an architect, especially in Moscow where apathy reigns in the face of the enormous demolitions crushing the city. ‹Architects are, by and large, conformists. It is easier that way. Boris is different, however, and this marks him out in a positive way,› comments David Sarkisyan, director of the Moscow Schusev Museum of Architecture. Bernaskoni’s vision for CHA, as laid out in the manifesto, is to encase the existing building in a glass box and re-landscape the park around it, planting more trees and constructing pavilions, commissioned from many different architects. The project, like most of his work, is large-scale, efficient and bold.

Bernaskoni’s built constructions can be counted on one hand: three pavilions
in Moscow, one of them temporary. His IMMaterialBOX is in the courtyard of the Schusev architecture museum, another example of his ability to inveigle himself into the right places. The plywood cabin serves as a security post and an extra exhibition space. Here, high-tech meets the most basic construction techniques. It stands on a foundation of sawn-off birch trunks, and has a window of Emdelight glass. The luminous glass changes colour on demand, and costs an alien glow into the courtyard. Sarkisyan, who commissioned the work, says of Bernaskoni: ‹In him are all the minuses and pluses of youth. He considers himself a genius.I can’t comment on that. But this is not necessarily a bad thing for a creative person.›

There is also a wealth of inventive and playful non-built works that have attracted a great deal of press and admiration in Russia. These include a skyscraper in the form of a giant Russian doll, a project to encase the giant and unpopular sculpture of Peter the Great-th at stands on the Moscow River in a glass box, and the Villabernaskoni, whose façade changes pattern and co lour according to the temperature, a development from
the IMMaterialBOX. An: these headline grabbing devices or serious architecture? ‹I believe that an clement of playfulness has to exist in all projects,› says Bernaskoni, ‹But all my projects are commissions and are realisable. They are not jokes. Architects don’t joke.‹
The idea of mutation is present in all of Bernaskoni’s work. This is his central thesis, which he calls the Interface. He describes the Interface as a building’s ability to adapt and change. ‹Architecture is not simply about a building — about a roof and exterior decoration. Style is only one part of the equation, therefore I do not have anyone style. Today, architecture is interactive and this idea of reaction to change must be built into the building and even the façade must be able to change after 5 or 10 years. Architecture is becoming a way of forming the surrounding environment and the mood of its inhabitants.› In Perm we see another interpretation of this idea: the building is multi-functional and adaptable, a museum, a transport hub, and a viewing platform. The most radical aspect of the project is that the Trans-Siberian railway runs through the middle of it, with a pedestrian route going over the top, and a jetty for boats to moor at its foot.

Alexei Muratov, editor of architecture magazine Project Russia, admires Bemaskoni. ‹Boris has a big talent as an ideologue and a good intuition for what message is interesting, for example the idea of Interface. He is unable to clearly explain it but the slogan is sexy, as is the Foster campaign. He is a big character and it is this strong personality that generates ideas and projects.›

For economic and political reasons, the project in Perm is presently on hold, but the very fact of winning it has changed perceptions of Bernaskonl in Russia. He has become a source of pride in a country, where the prizes usually go to foreign architects. Architect and a professor at the Moscow Institute of Architecture, Evgeny Asse believes that it has done a lot of good for the Russian architectural scene. ‹In our competitions, these things are usually decided in advance and are normally down to cost rather than quality,› he says. ‹In his small projects we can see Bernaskoni’s love of architecture. He is able to work with sincerity on noncommercial projects. This is the way that good architecture is born›. 

Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Эпохи в архитектуре в значительной мере характеризуются типологией построек. К примеру, XIX век был веком вокзалов и мостов. А что можно сказать о строительной типологии сегодня?

На мой взгляд, пришла пора типологии гибридов. Это можно сравнить с гибридным автомобилем, где соседствуют два типа двигателей — электрический и бензиновый. То же самое с постройками. Сегодняшние здания многофункциональны; это отвечает вызову времени — позволяет более оперативно реагировать на изменение запроса: время течет быстрее, и бизнесы открываются и закрываются быстрее, чем десять лет назад. Если десять лет назад бизнес-планы составлялись на пять-семь лет вперед, то сегодня — не далее чем на два-три года. Иначе говоря: контент — это софт, который наполняет оболочку-хард; то и другое меняется в зависимости от изменения потребностей.

То есть при строительстве изначально учитывается, что функция данного объекта не постоянна, она будет меняться несколько раз за время жизни здания?

Во всяком случае, такова ближайшая перспектива. Возьмем для примера музей. Сегодня это совсем другое учреждение, чем в XIX веке. Сегодняшний музей функционирует как Интернет, который быстро реагирует своими программами, экспозиционной концепцией, а также дополнительными «утилитами», которыми могут воспользоваться посетители, — от кафе до кинопоказов. Поэтому внутренняя архитектоника современного музея подвижна, залы часто переоборудуются.

Создается впечатление, что музей предоставляет современному архитектору оптимальную возможность реализовать свои фантазии.

Я могу объяснить, почему так происходит. Здесь мы как раз напрямую выходим к разговору о типологии. Дело в том, что у музея жесткой типологии нет. В офисах или жилых помещениях все жестко структурировано: понятно, какого размера должны быть коридоры, понятно, какие должны быть квартиры. А благодаря тому, что музей развивается динамично, информационная среда, то есть типология, в нем не обозначена. Типологии каждого вновь проектируемого музея связаны с двумя вещами: с тем, что там выставляется, и тем, как это выставляется. Архитектор получает возможность по-своему распорядиться формой — главное, чтобы она отвечала тому и другому. Вот Фрэнк Ллойд Райт, например, придумал в нью-йоркском музее Гуггенхайма систему экспозиции, где посетители сначала поднимаются вверх на лифте, а потом плавно спускаются по пандусу вниз пешком, просматривая всю экспозицию. Этот принцип обусловил форму музея, который стал эталонным.

Да, но сейчас строятся музеи по тому же типу — например, Музей современного искусства в Бильбао Фрэнка Гэри или Новый музей архитектурного бюро SANAA в Нью-Йорке: они выглядят как музеи-объекты, когда внешний вид нам ничего не говорит о «контенте», как вы говорите. Здания становятся иконами, самостоятельными объектами.

Это заслуживает отдельного разговора. Сегодня архитектура стала своего рода игрушкой для общества, и началось это как раз с архитектуры как шоу. Речь идет об индивидуальности архитектора. Есть авторы-эксгибиционисты, для которых важна внешность, оболочка и они строят дом, как скульптуру. А есть авторы, которые хотят вникнуть, разобраться и строить так, чтобы форма все-таки следовала функции. Я сторонник второго пути, когда сам музей не является объектом экспозиции, а, напротив, его программа является объектом дизайна. Вот музей Фрэнка Гэри в Бильбао является примером обратного. Выставить там ничего невозможно, потому что там все кривое, косое, а сами объекты настолько трансформируются этим сложным пространством, что воспринимать их непосредственно ты не можешь. Между прочим, The New Museum в Нью-Йорке как раз обладает вполне качественными экспозиционными характеристиками. Там четыре или пять залов, каждый из них на отдельном этаже, и эти этажи немного смещены относительно друг друга. То есть тут нет никакого эксгибиционизма, это настоящее музейное, вполне симпатичное пространство. Однако надо иметь в виду, что музеи должны привлекать внимание зрителей, должны стать событием для города, именно поэтому они всегда отличаются какой-то особой формой, представляют собой некий пространственный аттракцион. От этого, что немаловажно, зависит посещаемость.

Существует деление построек на «здания-объекты» и «здания-места», осваивающие пространство. Россия — огромная страна, но вот зданий-мест у нас почти нет. Почему так?

Это в первую очередь связано с менталитетом, с желанием присвоить пространство, а не продолжить его. Наиболее яркий пример — Москва. В отличие от Санкт-Петербурга, Москва — это объектный город, набор различных игрушек-предметов, в то время как свойство Санкт-Петербурга — спроектированная среда и спроектированная атмосфера.

К теме освоения мест: в нашей огромной стране есть некая точка —Урюпинск, где никто не бывал. А у вас есть проект, связанный с Урюпинском.

Вы имеете в виду семинар, организованный Центром современной архитектуры. Группа архитекторов отправилась в Урюпинск, чтобы помочь возродиться старинному городу. В советское время Урюпинск был перестроен на основе стандартных способов проектирования — с центральной площадью, главной улицей Ленина, объектами инфраструктуры. Там есть большая улица, а слева и справа стоят деревенские дома. На месте мы выяснили, что город стал абсолютно безликим, но что люди нашли способ самовыражаться с помощью надписей, их там много разных. И мы решили составить план города с помощью сетки из слов, системы высказываний. Тему мы разыграли в мастер-классе в виде текста. Этот проект по сути дела посвящен проблеме идентификации наших городов. Городов, подобных Урюпинску, у нас множество, каждому хочется чем-то гордиться. Мы выбрали в качестве зацепки слово.

То есть чем архитектурно осваивать города России, легче их оставить в виде надписей на карте. Вот Урюпинск — это пустое место, просто такое слово.

Текст мог стать знаком отличия этого города. Дизайн, архитектура могли использовать этот прием, чтобы город получил свою идентичность. В сущности, она у него и так имеется, только в не очень выраженном качестве — в виде разбросанных на заборах надписей. Кстати, местные жители очень гордятся Урюпинском, это видно по тамошним постерам и растяжкам. Так что город интересный.

В вашем проекте павильона России для «Экспо-Шанхай» просматривается тот же принцип: Россия — это шесть огромных букв и ничего более, просто здоровенная надпись на карте.

Ну, мы считали, что раз это демонстрация России за границей, то павильон должен быть в первую очередь медийным. Мы должны заявить о себе через архитектуру, причем, чтобы это сразу считывалось — отсюда золото и не Russia, а именно Россия, кириллицей из шести букв. Даже если иностранцу непонятно, что написано, мы подумали, что это название должно стать узнаваемым брендом чисто визуально. Кроме того, мы пытались совместить это с китайской традицией. Павильон состоит из шести брусков, и в плане он представляет собой китайскую гексаграмму из «Книги перемен», которая означает «творчество». В каждом из шести брусков своя экспозиция, которую создают кураторы. Почему золото? Потому что золотой запас — ценность, это знания, показанные в каждом бруске. Мы представляем Россию в виде золотого запаса и одновременно говорим на языке китайских символов. Словом, это был сложный гибридный месседж.

Да, сложный, но одновременно напоминающий буквальным символизмом советские проекты типа театра в виде звезды или школы в виде серпа и молота.

Конечно. Потому что это все — про информацию. Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Это можно считать тенденцией? Потому что все то, о чем мы сейчас говорим, напоминает действительно не архитектуру, а медийный или арт-вброс, который может быть даже не реализован, но о нем все равно узнают.

Как говорит минималист Евгений Асс, архитекторы не шутят. То, что я делаю, — это коммуникация, разговор, в который я вступаю с миром. Только так архитектура должна контактировать с людьми, а люди с архитектурой — через диалог. Ведь искусство обязательно требует демонстрации, эксгибиционизма, выставки, чтобы публика видела.

Ваш «арт-подход» подкреплен какой-то глобальной тенденцией?

Просто есть люди, их немного, которые работают вот так.

То есть никаких трендов нет, есть только творчество разрозненных индивидов?

Мне кажется, никаких трендов нет, а есть люди, которые что-то делают. Но если говорить о конкретном приеме, о том, что я делаю, то это такой пространственный рэп. Я пространство читаю. Архитектура — длинная история, и будет понятно только через какое-то время, считались мои стихи или чьи-то еще или нет. Для тех, кто этим языком пользуется, это вопрос не моды, а фундаментального выбора. Когда читаешь архитектурный рэп, надо читать его на том языке, на котором говорит пространство, для которого проект делается.

На ваш взгляд, существуют ли в сообществе критерии актуальности? Или, может быть, вы руководствуетесь собственными?

Сложный вопрос. Выводя за скобки эстетику, которая — дело вкуса, я считаю, что архитектура должна находиться в поле общественно значимой деятельности. Если дом дает что-то городу и обществу, если функции, которые в этот дом заложены, помогают городу стать более интерактивным и задействовать человеческие потоки, проводить их через себя, значит, это хороший дом. Такова постмодернистская идея. Если же так не получается — здание может быть очень красивым, но не очень хорошо работать, — то это модернистская идея. Другое дело, что речь идет о среде, и потому красота важна, хотя ее сложно определить, это, повторяю, дело вкуса. Собрав экспертное сообщество, можно выяснить, какой дом лучше. Это связано с использованием критериев разного масштаба: как этот дом работает с точки зрения города в целом, как — с точки зрения улицы, как — с точки зрения человека. Эргономика, практичность, энергоэффективность. Это не так трудно сделать. Ну а как вы можете музыку оценить, хорошая она или плохая? Ответ один: нравится — не нравится. А есть еще музыканты, они слышат фальшь.

Я думала, что как раз модернизм требует безусловной функциональности. А постмодернизм — наоборот. Вот, например, Цумтор, швейцарский архитектор, получивший Притцеровскую премию недавно, с его странными замшелыми домиками. Его архитектура совершенно нефункциональна.

Это признак модернизма, вопрос высокой эстетики, вопрос пропорций, ордера — не важно. Со вкусом сделанная вещь — как ее оценить, действительно ли она сделана со вкусом или же нет? Вещь, выпадающая из общего ряда, может быть сделана совершенно без вкуса. Девяносто из ста архитекторов скажут, что Цумтор — это чудовищно, а десять скажут, что прекрасно. Так что это дело вкуса.

В России основным источником архитектурных идей считаются авангард и неоклассика. Грубо говоря, ориентируются либо на Ле Корбюзье, либо на Жолтовского. Почему так выходит, и только ли у нас?

Вообще, авангард — это внутреннее состояние. Либо ты мыслишь новым, либо отработанными вещами. Неоклассика, как и авангард, есть везде. Если посмотреть на архитектуру в целом, то те здания, которые привлекают внимание, составляют не больше одного процента. Остальное — это стройка.

Я имела в виду исторический авангард, конструктивизм.

Авангард вне времени. Я бы проводил водораздел между неоклассикой и современной архитектурой. Конструктивизм известен только специалистам. Заказчик не знает, что это такое. Он просит построить либо современный дом, либо дом в классическом стиле. Когда меня просят сделать современный дом, для меня это означает, что человек хочет экспериментировать. Но обычно заказчик показывает дурацкие картинки того, что он видел. И мне приходится долго с ним работать, чтобы объяснить, что современная архитектура — это архитектура, которую мы с ним вместе сделаем, вот она и будет современной. И мы вместе придем к определенным решениям.

А как вписывается бессознательное заказчика в эксперимент? Ведь о российских заказчиках бытует мнение, что их желания — это темное хтоническое нечто.

Заказчик на Западе отличается от российского тем, что он уже воспитан. Хотя то, что там, в отличие от нас, все классно, — это иллюзия. Трава на другом берегу всегда кажется зеленее. У нашего заказчика нет опыта, он молодой, он появился десять лет назад, ровно в тот момент, когда я закончил МАРХИ. Он не имел опыта строительства. Русский заказчик отличается от европейского тем, что он считает, что все знает сам, а архитектор поможет ему реализовать его представления. Но я бы особо не возвышал и нашего архитектора, поскольку у него тоже небольшой опыт, который тоже начался десять лет назад. До этого люди тренировались. Закончился Советский Союз, и появились частные архитектурные бюро, отличающиеся от государственных организаций. Там другие законы — менеджмент, работа в команде, работа с частным заказчиком. Так что мы только в начале пути к европейскому типу строительства.

В Москве продолжают рушить памятники и на их месте возводить подделки. На это больно смотреть, но мы бессильны исправить положение вещей. Может быть, пора принять это как нашу единственную реальность?

У нас нет вариантов. Гостиница «Москва» построена, и в ближайшие пятьдесят лет она будет вот такой. Я стараюсь не смотреть на все это. Но это дело привычки, все уже привыкли.

Привыкнуть не получается — только привыкнешь, как что-то новое случается.

Мы выбрали этот «стайл», мы выбрали Лужкова. Все согласились с этим: если все согласились, значит, правила игры приняты.

Кандинский считал, что Москва — мистический город, который сам из себя растет. Иногда возникает ощущение, что здания растут, как грибы, заменяя старое.

Дух Москвы не может измениться. Не может исчезнуть объектность, все время появляющиеся новые вещи, заменяющие старые, через некоторое время опять заменяющиеся… В отличие от Питера, это живой организм. Это для всех болезненно — среда сильно воздействует на человека на бессознательном уровне. Воздействие оказывается на всех уровнях — на уровне пробок, пробок в метро, на уровне отсутствия среды, которая помогла бы восполнить отсутствие солнца. То, что у нас нет снега, например, — это очень плохо. Это связано не только с природой. Когда в Москве лежал снег, зима казалась светлее. Большая часть суток темная, и светят фонари, а снег отражает свет, и это рождает какой-то позитив. А химия, которая растворяет весь снег, оставляет только темный асфальт. И долго находиться в этой темноте сложно. Я бы боролся за то, чтобы Лужков, если уж он может сделать солнечный день, оставил нам снег. Вот в Финляндии вместо химии используют гравий, чтобы машины не скользили. Сейчас в Москве поют соловьи — вроде бы мелочь, но как она важна для жителей! Ведь из таких мелочей создается атмосфера. В Москве атмосфера не продумана. Это информационное поле, оно не обрабатывается нигде и никак. Я бы ввел в МАРХИ курс лекций «Информационное проектирование». Про состояния человека, и как ими в городе управлять.

То есть город — это цифровой интерфейс?

Почему Нью-Йорк все любят, без ума от него? Спрашиваешь таксиста, он говорит: «Люблю Нью-Йорк, самый крутой город в мире». А в Москве спросишь таксиста, он ответит: «Все бесит, отстой. Хочу уехать». А дело в том, что в Нью-Йорке есть то, что изначально заложено, — определенное настроение, вот эта сетка настроения, патриотичность, но не искусственная, как у нас пытаются делать, а настоящая. Человек с этим вырастает. А у нас патриотизм кончается в тридцать лет, когда начинаешь кое-что соображать. У тебя два варианта: либо становишься диссидентом, либо заменяешь свой патриотизм смирением и лояльностью к тому, что происходит. И то, и другое чудовищно, потому что разрушает в тебе гармонию. И ты либо вынужден обманывать себя, заменяя все личными мотивациями типа денег, положения в обществе, либо становишься диссидентом. И то, и другое тебя разрушает. Москва никогда не станет Нью-Йорком, потому что здесь не заложен правильный софт. У нас софт устаревший, но нам приходится им пользоваться.

А можно перепрошить, обновить программное обеспечение?

Надо, чтобы все сделали это разом, чтобы люди участвовали в процессе. Кто это сделает? Медведев? Во-первых, он не будет. Во-вторых, нужна идея. Идеи нет. Архитекторы стараются, но все сложно, так как архитектура очень герметична, идеи не выходят за рамки архитектурного сообщества. Хорошо, если ты можешь воспитать сообщество и архитектор будет агентом идеи. К сожалению, подобных примеров нет. Все согласны, что вместо старой гостиницы «Москва» у нас есть новая гостинца «Москва», плохо отделанная однотонным китайским керамогранитом. Вместо гостиницы «Россия» — просто дыра. Если люди молчат, когда в шахте взрываются девяносто человек, и на следующий день об этом все забыли, то и будет у нас то, что мы имеем. Так что дело не в одной архитектуре, а в «архитектуре головы».

Может быть, это проблема оптики? То есть все согласны просто потому, что не видят разницы? Это к вопросу об отделке, фактуре. Отсутствует чувство поверхности, понимания важности фактуры стены, как в Италии, например. И поэтому кладут везде этот керамогранит.

Мы не воспитываем это умение видеть. Эстетика для русского человека стоит на последнем месте, в отличие от европейцев. Как в «Курочке Рябе» — у нас есть золотое яичко, но мы не понимаем, что это такое, не ценим. У тех, кто нам яичко дает, позиция такая: «Ладно, ребята, вот вам простое яичко —панельные пятнадцатиэтажные дома, а золотое мы где-нибудь в Швейцарии разместим». У нас все обрублено, последние сто лет нам впаривают какую-то хрень и говорят, что это хорошо. Все привыкли. У нас нет русских людей — у нас советские люди. Все, кто принимает решения, ведет обсуждения в прессе или на телевидении, — это все советские люди.

Ну, а ЦДХ вот советское здание, но его жалко.

Мы сейчас говорим про софт, а не про хард, то есть про мозги. Люди мыслят советскими категориями, не могут мыслить перспективой.

В последние десятилетия проектирование ведется в «цифре». Как это влияет на архитектурное формотворчество?

Влияет. Но все зависит от конкретных рук. Если вещь попадает в руки вменяемого человека, он использует ее как инструмент. Но если он всего лишь обыкновенный строитель, то берет цифровую заготовку и реализует. Перед городом стоит масса задач, не имеющих эстетической стороны. Например, завод — какая там эстетика! Услуги архитектора стоят дорого — 15 процентов от сметы строительства. Никто не будет зря платить деньги. Но есть важные точки в городе, которые надо решать более тонко. И для решения этих тонких задач архитектор необходим. Многие используют «цифру» как средство. На мой взгляд, ее нужно использовать как инструмент. Пока архитектура не настолько гибка, чтобы быть ожившей музыкой, пока это музыка застывшая. Но через какое-то время она может действительно ожить. Появляется много интерактивных материалов, фасадных систем, которые могут механически изменяться.

То есть вам будущее рисуется, как в «Особом мнении» — с движущимися голографическими панелями и прочим?

Это абсолютно точно будет, и уже сейчас есть. Например, пассивные дома — дома, которые производят и поглощают одинаковое количество энергии, у них нулевой баланс. Есть солнечные панели, которые обеспечивают энергию габаритному свету — табличкам эвакуации, подсветке фасада в ночное время. Эти панели могут уже чуть-чуть поворачиваться, фасадное освещение тоже меняется.

То есть опять Интернет?

Ну а как? Индустриальная эпоха кончилась, уже наступила информационная эпоха.

Я слышала, что уже постинформационная наступила.

Ну, я не знаю.

Какое положение занимает сейчас архитектура относительно дизайна и искусства?

Дизайн — ремесленный жанр. Необходимый, в отличие от искусства. Архитектура и дизайн — разные части одного поля. Архитектура может существовать одновременно с дизайном и искусством. Все, что сделано, — сдизайнировано, то есть спроектировано. Смотришь издалека — дом, а вблизи — дверная ручка. Когда Филипп Старк делает дом в виде какой-то дизайнерской штуки, учитывая разницу масштабов, это перестает быть дизайном, это уже архитектурное сооружение. Другой вопрос: сомасштабно ли человеку то, что он делает. Но это вопрос эстетики.

Как вы думаете, способна ли современная архитектура сделать человека свободным?

Как это?

Ну, как в готике, когда одолеваемый природными стихиями, окруженный страшными лесами человечек, собрав все свои технически несовершенные силы, воздвигал такое сооружение, войдя в которое, он как бы сразу оказывался в горнем мире.

Могу историю рассказать. Дуглас Колтер, друг нашей семьи, профессор Гарварда, подарил мне скейтборд и в тот момент меня освободил. Я учился в школе и профессионально занимался теннисом. Однажды я упал и сломал руку. В итоге ушел из спорта и поступил на подготовительные курсы в МАРХИ. С тех пор я занимаюсь архитектурой и считаю себя свободным человеком.

Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Эпохи в архитектуре в значительной мере характеризуются типологией построек. К примеру, XIX век был веком вокзалов и мостов. А что можно сказать о строительной типологии сегодня?

На мой взгляд, пришла пора типологии гибридов. Это можно сравнить с гибридным автомобилем, где соседствуют два типа двигателей — электрический и бензиновый. То же самое с постройками. Сегодняшние здания многофункциональны; это отвечает вызову времени — позволяет более оперативно реагировать на изменение запроса: время течет быстрее, и бизнесы открываются и закрываются быстрее, чем десять лет назад. Если десять лет назад бизнес-планы составлялись на пять-семь лет вперед, то сегодня — не далее чем на два-три года. Иначе говоря: контент — это софт, который наполняет оболочку-хард; то и другое меняется в зависимости от изменения потребностей.

То есть при строительстве изначально учитывается, что функция данного объекта не постоянна, она будет меняться несколько раз за время жизни здания?

Во всяком случае, такова ближайшая перспектива. Возьмем для примера музей. Сегодня это совсем другое учреждение, чем в XIX веке. Сегодняшний музей функционирует как Интернет, который быстро реагирует своими программами, экспозиционной концепцией, а также дополнительными «утилитами», которыми могут воспользоваться посетители, — от кафе до кинопоказов. Поэтому внутренняя архитектоника современного музея подвижна, залы часто переоборудуются.

Создается впечатление, что музей предоставляет современному архитектору оптимальную возможность реализовать свои фантазии.

Я могу объяснить, почему так происходит. Здесь мы как раз напрямую выходим к разговору о типологии. Дело в том, что у музея жесткой типологии нет. В офисах или жилых помещениях все жестко структурировано: понятно, какого размера должны быть коридоры, понятно, какие должны быть квартиры. А благодаря тому, что музей развивается динамично, информационная среда, то есть типология, в нем не обозначена. Типологии каждого вновь проектируемого музея связаны с двумя вещами: с тем, что там выставляется, и тем, как это выставляется. Архитектор получает возможность по-своему распорядиться формой — главное, чтобы она отвечала тому и другому. Вот Фрэнк Ллойд Райт, например, придумал в нью-йоркском музее Гуггенхайма систему экспозиции, где посетители сначала поднимаются вверх на лифте, а потом плавно спускаются по пандусу вниз пешком, просматривая всю экспозицию. Этот принцип обусловил форму музея, который стал эталонным.

Да, но сейчас строятся музеи по тому же типу — например, Музей современного искусства в Бильбао Фрэнка Гэри или Новый музей архитектурного бюро SANAA в Нью-Йорке: они выглядят как музеи-объекты, когда внешний вид нам ничего не говорит о «контенте», как вы говорите. Здания становятся иконами, самостоятельными объектами.

Это заслуживает отдельного разговора. Сегодня архитектура стала своего рода игрушкой для общества, и началось это как раз с архитектуры как шоу. Речь идет об индивидуальности архитектора. Есть авторы-эксгибиционисты, для которых важна внешность, оболочка и они строят дом, как скульптуру. А есть авторы, которые хотят вникнуть, разобраться и строить так, чтобы форма все-таки следовала функции. Я сторонник второго пути, когда сам музей не является объектом экспозиции, а, напротив, его программа является объектом дизайна. Вот музей Фрэнка Гэри в Бильбао является примером обратного. Выставить там ничего невозможно, потому что там все кривое, косое, а сами объекты настолько трансформируются этим сложным пространством, что воспринимать их непосредственно ты не можешь. Между прочим, The New Museum в Нью-Йорке как раз обладает вполне качественными экспозиционными характеристиками. Там четыре или пять залов, каждый из них на отдельном этаже, и эти этажи немного смещены относительно друг друга. То есть тут нет никакого эксгибиционизма, это настоящее музейное, вполне симпатичное пространство. Однако надо иметь в виду, что музеи должны привлекать внимание зрителей, должны стать событием для города, именно поэтому они всегда отличаются какой-то особой формой, представляют собой некий пространственный аттракцион. От этого, что немаловажно, зависит посещаемость.

Существует деление построек на «здания-объекты» и «здания-места», осваивающие пространство. Россия — огромная страна, но вот зданий-мест у нас почти нет. Почему так?

Это в первую очередь связано с менталитетом, с желанием присвоить пространство, а не продолжить его. Наиболее яркий пример — Москва. В отличие от Санкт-Петербурга, Москва — это объектный город, набор различных игрушек-предметов, в то время как свойство Санкт-Петербурга — спроектированная среда и спроектированная атмосфера.

К теме освоения мест: в нашей огромной стране есть некая точка —Урюпинск, где никто не бывал. А у вас есть проект, связанный с Урюпинском.

Вы имеете в виду семинар, организованный Центром современной архитектуры. Группа архитекторов отправилась в Урюпинск, чтобы помочь возродиться старинному городу. В советское время Урюпинск был перестроен на основе стандартных способов проектирования — с центральной площадью, главной улицей Ленина, объектами инфраструктуры. Там есть большая улица, а слева и справа стоят деревенские дома. На месте мы выяснили, что город стал абсолютно безликим, но что люди нашли способ самовыражаться с помощью надписей, их там много разных. И мы решили составить план города с помощью сетки из слов, системы высказываний. Тему мы разыграли в мастер-классе в виде текста. Этот проект по сути дела посвящен проблеме идентификации наших городов. Городов, подобных Урюпинску, у нас множество, каждому хочется чем-то гордиться. Мы выбрали в качестве зацепки слово.

То есть чем архитектурно осваивать города России, легче их оставить в виде надписей на карте. Вот Урюпинск — это пустое место, просто такое слово.

Текст мог стать знаком отличия этого города. Дизайн, архитектура могли использовать этот прием, чтобы город получил свою идентичность. В сущности, она у него и так имеется, только в не очень выраженном качестве — в виде разбросанных на заборах надписей. Кстати, местные жители очень гордятся Урюпинском, это видно по тамошним постерам и растяжкам. Так что город интересный.

В вашем проекте павильона России для «Экспо-Шанхай» просматривается тот же принцип: Россия — это шесть огромных букв и ничего более, просто здоровенная надпись на карте.

Ну, мы считали, что раз это демонстрация России за границей, то павильон должен быть в первую очередь медийным. Мы должны заявить о себе через архитектуру, причем, чтобы это сразу считывалось — отсюда золото и не Russia, а именно Россия, кириллицей из шести букв. Даже если иностранцу непонятно, что написано, мы подумали, что это название должно стать узнаваемым брендом чисто визуально. Кроме того, мы пытались совместить это с китайской традицией. Павильон состоит из шести брусков, и в плане он представляет собой китайскую гексаграмму из «Книги перемен», которая означает «творчество». В каждом из шести брусков своя экспозиция, которую создают кураторы. Почему золото? Потому что золотой запас — ценность, это знания, показанные в каждом бруске. Мы представляем Россию в виде золотого запаса и одновременно говорим на языке китайских символов. Словом, это был сложный гибридный месседж.

Да, сложный, но одновременно напоминающий буквальным символизмом советские проекты типа театра в виде звезды или школы в виде серпа и молота.

Конечно. Потому что это все — про информацию. Все проекты, которые в нашем бюро делаются, я стараюсь перенаправить из зоны материальной в зону нематериальную. Хотя делается все из материалов, которые можно потрогать. Но в целом работает как знак, как медийный месседж.

Это можно считать тенденцией? Потому что все то, о чем мы сейчас говорим, напоминает действительно не архитектуру, а медийный или арт-вброс, который может быть даже не реализован, но о нем все равно узнают.

Как говорит минималист Евгений Асс, архитекторы не шутят. То, что я делаю, — это коммуникация, разговор, в который я вступаю с миром. Только так архитектура должна контактировать с людьми, а люди с архитектурой — через диалог. Ведь искусство обязательно требует демонстрации, эксгибиционизма, выставки, чтобы публика видела.

Ваш «арт-подход» подкреплен какой-то глобальной тенденцией?

Просто есть люди, их немного, которые работают вот так.

То есть никаких трендов нет, есть только творчество разрозненных индивидов?

Мне кажется, никаких трендов нет, а есть люди, которые что-то делают. Но если говорить о конкретном приеме, о том, что я делаю, то это такой пространственный рэп. Я пространство читаю. Архитектура — длинная история, и будет понятно только через какое-то время, считались мои стихи или чьи-то еще или нет. Для тех, кто этим языком пользуется, это вопрос не моды, а фундаментального выбора. Когда читаешь архитектурный рэп, надо читать его на том языке, на котором говорит пространство, для которого проект делается.

На ваш взгляд, существуют ли в сообществе критерии актуальности? Или, может быть, вы руководствуетесь собственными?

Сложный вопрос. Выводя за скобки эстетику, которая — дело вкуса, я считаю, что архитектура должна находиться в поле общественно значимой деятельности. Если дом дает что-то городу и обществу, если функции, которые в этот дом заложены, помогают городу стать более интерактивным и задействовать человеческие потоки, проводить их через себя, значит, это хороший дом. Такова постмодернистская идея. Если же так не получается — здание может быть очень красивым, но не очень хорошо работать, — то это модернистская идея. Другое дело, что речь идет о среде, и потому красота важна, хотя ее сложно определить, это, повторяю, дело вкуса. Собрав экспертное сообщество, можно выяснить, какой дом лучше. Это связано с использованием критериев разного масштаба: как этот дом работает с точки зрения города в целом, как — с точки зрения улицы, как — с точки зрения человека. Эргономика, практичность, энергоэффективность. Это не так трудно сделать. Ну а как вы можете музыку оценить, хорошая она или плохая? Ответ один: нравится — не нравится. А есть еще музыканты, они слышат фальшь.

Я думала, что как раз модернизм требует безусловной функциональности. А постмодернизм — наоборот. Вот, например, Цумтор, швейцарский архитектор, получивший Притцеровскую премию недавно, с его странными замшелыми домиками. Его архитектура совершенно нефункциональна.

Это признак модернизма, вопрос высокой эстетики, вопрос пропорций, ордера — не важно. Со вкусом сделанная вещь — как ее оценить, действительно ли она сделана со вкусом или же нет? Вещь, выпадающая из общего ряда, может быть сделана совершенно без вкуса. Девяносто из ста архитекторов скажут, что Цумтор — это чудовищно, а десять скажут, что прекрасно. Так что это дело вкуса.

В России основным источником архитектурных идей считаются авангард и неоклассика. Грубо говоря, ориентируются либо на Ле Корбюзье, либо на Жолтовского. Почему так выходит, и только ли у нас?

Вообще, авангард — это внутреннее состояние. Либо ты мыслишь новым, либо отработанными вещами. Неоклассика, как и авангард, есть везде. Если посмотреть на архитектуру в целом, то те здания, которые привлекают внимание, составляют не больше одного процента. Остальное — это стройка.

Я имела в виду исторический авангард, конструктивизм.

Авангард вне времени. Я бы проводил водораздел между неоклассикой и современной архитектурой. Конструктивизм известен только специалистам. Заказчик не знает, что это такое. Он просит построить либо современный дом, либо дом в классическом стиле. Когда меня просят сделать современный дом, для меня это означает, что человек хочет экспериментировать. Но обычно заказчик показывает дурацкие картинки того, что он видел. И мне приходится долго с ним работать, чтобы объяснить, что современная архитектура — это архитектура, которую мы с ним вместе сделаем, вот она и будет современной. И мы вместе придем к определенным решениям.

А как вписывается бессознательное заказчика в эксперимент? Ведь о российских заказчиках бытует мнение, что их желания — это темное хтоническое нечто.

Заказчик на Западе отличается от российского тем, что он уже воспитан. Хотя то, что там, в отличие от нас, все классно, — это иллюзия. Трава на другом берегу всегда кажется зеленее. У нашего заказчика нет опыта, он молодой, он появился десять лет назад, ровно в тот момент, когда я закончил МАРХИ. Он не имел опыта строительства. Русский заказчик отличается от европейского тем, что он считает, что все знает сам, а архитектор поможет ему реализовать его представления. Но я бы особо не возвышал и нашего архитектора, поскольку у него тоже небольшой опыт, который тоже начался десять лет назад. До этого люди тренировались. Закончился Советский Союз, и появились частные архитектурные бюро, отличающиеся от государственных организаций. Там другие законы — менеджмент, работа в команде, работа с частным заказчиком. Так что мы только в начале пути к европейскому типу строительства.

В Москве продолжают рушить памятники и на их месте возводить подделки. На это больно смотреть, но мы бессильны исправить положение вещей. Может быть, пора принять это как нашу единственную реальность?

У нас нет вариантов. Гостиница «Москва» построена, и в ближайшие пятьдесят лет она будет вот такой. Я стараюсь не смотреть на все это. Но это дело привычки, все уже привыкли.

Привыкнуть не получается — только привыкнешь, как что-то новое случается.

Мы выбрали этот «стайл», мы выбрали Лужкова. Все согласились с этим: если все согласились, значит, правила игры приняты.

Кандинский считал, что Москва — мистический город, который сам из себя растет. Иногда возникает ощущение, что здания растут, как грибы, заменяя старое.

Дух Москвы не может измениться. Не может исчезнуть объектность, все время появляющиеся новые вещи, заменяющие старые, через некоторое время опять заменяющиеся… В отличие от Питера, это живой организм. Это для всех болезненно — среда сильно воздействует на человека на бессознательном уровне. Воздействие оказывается на всех уровнях — на уровне пробок, пробок в метро, на уровне отсутствия среды, которая помогла бы восполнить отсутствие солнца. То, что у нас нет снега, например, — это очень плохо. Это связано не только с природой. Когда в Москве лежал снег, зима казалась светлее. Большая часть суток темная, и светят фонари, а снег отражает свет, и это рождает какой-то позитив. А химия, которая растворяет весь снег, оставляет только темный асфальт. И долго находиться в этой темноте сложно. Я бы боролся за то, чтобы Лужков, если уж он может сделать солнечный день, оставил нам снег. Вот в Финляндии вместо химии используют гравий, чтобы машины не скользили. Сейчас в Москве поют соловьи — вроде бы мелочь, но как она важна для жителей! Ведь из таких мелочей создается атмосфера. В Москве атмосфера не продумана. Это информационное поле, оно не обрабатывается нигде и никак. Я бы ввел в МАРХИ курс лекций «Информационное проектирование». Про состояния человека, и как ими в городе управлять.

То есть город — это цифровой интерфейс?

Почему Нью-Йорк все любят, без ума от него? Спрашиваешь таксиста, он говорит: «Люблю Нью-Йорк, самый крутой город в мире». А в Москве спросишь таксиста, он ответит: «Все бесит, отстой. Хочу уехать». А дело в том, что в Нью-Йорке есть то, что изначально заложено, — определенное настроение, вот эта сетка настроения, патриотичность, но не искусственная, как у нас пытаются делать, а настоящая. Человек с этим вырастает. А у нас патриотизм кончается в тридцать лет, когда начинаешь кое-что соображать. У тебя два варианта: либо становишься диссидентом, либо заменяешь свой патриотизм смирением и лояльностью к тому, что происходит. И то, и другое чудовищно, потому что разрушает в тебе гармонию. И ты либо вынужден обманывать себя, заменяя все личными мотивациями типа денег, положения в обществе, либо становишься диссидентом. И то, и другое тебя разрушает. Москва никогда не станет Нью-Йорком, потому что здесь не заложен правильный софт. У нас софт устаревший, но нам приходится им пользоваться.

А можно перепрошить, обновить программное обеспечение?

Надо, чтобы все сделали это разом, чтобы люди участвовали в процессе. Кто это сделает? Медведев? Во-первых, он не будет. Во-вторых, нужна идея. Идеи нет. Архитекторы стараются, но все сложно, так как архитектура очень герметична, идеи не выходят за рамки архитектурного сообщества. Хорошо, если ты можешь воспитать сообщество и архитектор будет агентом идеи. К сожалению, подобных примеров нет. Все согласны, что вместо старой гостиницы «Москва» у нас есть новая гостинца «Москва», плохо отделанная однотонным китайским керамогранитом. Вместо гостиницы «Россия» — просто дыра. Если люди молчат, когда в шахте взрываются девяносто человек, и на следующий день об этом все забыли, то и будет у нас то, что мы имеем. Так что дело не в одной архитектуре, а в «архитектуре головы».

Может быть, это проблема оптики? То есть все согласны просто потому, что не видят разницы? Это к вопросу об отделке, фактуре. Отсутствует чувство поверхности, понимания важности фактуры стены, как в Италии, например. И поэтому кладут везде этот керамогранит.

Мы не воспитываем это умение видеть. Эстетика для русского человека стоит на последнем месте, в отличие от европейцев. Как в «Курочке Рябе» — у нас есть золотое яичко, но мы не понимаем, что это такое, не ценим. У тех, кто нам яичко дает, позиция такая: «Ладно, ребята, вот вам простое яичко —панельные пятнадцатиэтажные дома, а золотое мы где-нибудь в Швейцарии разместим». У нас все обрублено, последние сто лет нам впаривают какую-то хрень и говорят, что это хорошо. Все привыкли. У нас нет русских людей — у нас советские люди. Все, кто принимает решения, ведет обсуждения в прессе или на телевидении, — это все советские люди.

Ну, а ЦДХ вот советское здание, но его жалко.

Мы сейчас говорим про софт, а не про хард, то есть про мозги. Люди мыслят советскими категориями, не могут мыслить перспективой.

В последние десятилетия проектирование ведется в «цифре». Как это влияет на архитектурное формотворчество?

Влияет. Но все зависит от конкретных рук. Если вещь попадает в руки вменяемого человека, он использует ее как инструмент. Но если он всего лишь обыкновенный строитель, то берет цифровую заготовку и реализует. Перед городом стоит масса задач, не имеющих эстетической стороны. Например, завод — какая там эстетика! Услуги архитектора стоят дорого — 15 процентов от сметы строительства. Никто не будет зря платить деньги. Но есть важные точки в городе, которые надо решать более тонко. И для решения этих тонких задач архитектор необходим. Многие используют «цифру» как средство. На мой взгляд, ее нужно использовать как инструмент. Пока архитектура не настолько гибка, чтобы быть ожившей музыкой, пока это музыка застывшая. Но через какое-то время она может действительно ожить. Появляется много интерактивных материалов, фасадных систем, которые могут механически изменяться.

То есть вам будущее рисуется, как в «Особом мнении» — с движущимися голографическими панелями и прочим?

Это абсолютно точно будет, и уже сейчас есть. Например, пассивные дома — дома, которые производят и поглощают одинаковое количество энергии, у них нулевой баланс. Есть солнечные панели, которые обеспечивают энергию габаритному свету — табличкам эвакуации, подсветке фасада в ночное время. Эти панели могут уже чуть-чуть поворачиваться, фасадное освещение тоже меняется.

То есть опять Интернет?

Ну а как? Индустриальная эпоха кончилась, уже наступила информационная эпоха.

Я слышала, что уже постинформационная наступила.

Ну, я не знаю.

Какое положение занимает сейчас архитектура относительно дизайна и искусства?

Дизайн — ремесленный жанр. Необходимый, в отличие от искусства. Архитектура и дизайн — разные части одного поля. Архитектура может существовать одновременно с дизайном и искусством. Все, что сделано, — сдизайнировано, то есть спроектировано. Смотришь издалека — дом, а вблизи — дверная ручка. Когда Филипп Старк делает дом в виде какой-то дизайнерской штуки, учитывая разницу масштабов, это перестает быть дизайном, это уже архитектурное сооружение. Другой вопрос: сомасштабно ли человеку то, что он делает. Но это вопрос эстетики.

Как вы думаете, способна ли современная архитектура сделать человека свободным?

Как это?

Ну, как в готике, когда одолеваемый природными стихиями, окруженный страшными лесами человечек, собрав все свои технически несовершенные силы, воздвигал такое сооружение, войдя в которое, он как бы сразу оказывался в горнем мире.

Могу историю рассказать. Дуглас Колтер, друг нашей семьи, профессор Гарварда, подарил мне скейтборд и в тот момент меня освободил. Я учился в школе и профессионально занимался теннисом. Однажды я упал и сломал руку. В итоге ушел из спорта и поступил на подготовительные курсы в МАРХИ. С тех пор я занимаюсь архитектурой и считаю себя свободным человеком.

«Boris Bernaskoni got his first international recognition when he won an international competition in 2008 for the Perm Museum of Modern Art that was juried by Peter Zumthor and had participants like Coop Himmelbau, Zaha Hadid and Assymptote. However, regardless of his young age he had been a well-known figure in the Russian architecture scene for over 10 years. For a large part this was the case because he is himself the initiator of many of his projects, that are accordingly often not purely architectural but hoover somewhere between architecture, visual art and design. Examples are the journal a_0, published as a series of 8-page inserts in the leading Russian architecture journal PROJECT RUSSIA, and various installations, such as a tomb for Malevich, a project an office for the presidential, or the design for a new Russian flag. Sometimes these projects have an unexpected spin-off in the real world, for instance when his new flag project became the basis for the design of the background of the Russian Governments Press room. Considering the turbulent development of Russian society, the fact that he is active in so many fields simultaneously is not uncommon– the borders between the professions are very porous, and Bernaskoni proves himself to be versatile in graphic design, visual communication, visual arts, interior design and architecture. In this respect it is quite remarkable that Bernasconi’s work does not include private interiors – a major field of work for young Russian architects. Maybe this is due to the conceptuality of the work, in which each detail has a specific place in the whole. This is hardly compatible with the banalities of the real life of the apartment and its inhabitant. At first glance the work of Bernaskoni could be called minimalist, but it lacks the perfection and ascetic aesthetics of this approach. It would be better to relate his work to conceptual art, which Bernaskoni seems to pick up in an almost instinctive way. It is probably no coincidence that his main body of work is in the design of art exhibitions. A book with his projects and idea’s on this theme, and of course his prize winning project for Perm was recently published, not surprisingly written, designed and produced completely by Bernaskoni himself»

«Boris Bernaskoni got his first international recognition when he won an international competition in 2008 for the Perm Museum of Modern Art that was juried by Peter Zumthor and had participants like Coop Himmelbau, Zaha Hadid and Assymptote. However, regardless of his young age he had been a well-known figure in the Russian architecture scene for over 10 years. For a large part this was the case because he is himself the initiator of many of his projects, that are accordingly often not purely architectural but hoover somewhere between architecture, visual art and design. Examples are the journal a_0, published as a series of 8-page inserts in the leading Russian architecture journal PROJECT RUSSIA, and various installations, such as a tomb for Malevich, a project an office for the presidential, or the design for a new Russian flag. Sometimes these projects have an unexpected spin-off in the real world, for instance when his new flag project became the basis for the design of the background of the Russian Governments Press room. Considering the turbulent development of Russian society, the fact that he is active in so many fields simultaneously is not uncommon– the borders between the professions are very porous, and Bernaskoni proves himself to be versatile in graphic design, visual communication, visual arts, interior design and architecture. In this respect it is quite remarkable that Bernasconi’s work does not include private interiors – a major field of work for young Russian architects. Maybe this is due to the conceptuality of the work, in which each detail has a specific place in the whole. This is hardly compatible with the banalities of the real life of the apartment and its inhabitant. At first glance the work of Bernaskoni could be called minimalist, but it lacks the perfection and ascetic aesthetics of this approach. It would be better to relate his work to conceptual art, which Bernaskoni seems to pick up in an almost instinctive way. It is probably no coincidence that his main body of work is in the design of art exhibitions. A book with his projects and idea’s on this theme, and of course his prize winning project for Perm was recently published, not surprisingly written, designed and produced completely by Bernaskoni himself»

«Дизайн и форма сами по себе не имеют никакого значения. Имеет значение, как они взаимодействуют с человеком и местом. Почему применительно к своей архитектуре я произношу все время слово Интерфейс? Потому что для меня Интерфейс – это посредник во взаимодействии человека с пространством. Архитектура как раз им и должна являться. Абсолютно все свои проекты я могу назвать Интерфейсом»

Говоря о молодости, при всей относительности этого понятия мы обычно все-таки подразумеваем принадлежность к определенному поколению, чем-то отличающемуся от «стариков». Чувствуешь ли ты такую принадлежность, ощущаешь ли ты поколенческую разницу между архитекторами разных возрастов?

Не хотелось бы себя жестко привязывать к «нулевым», но так оно и есть.

Твое бюро даже одно время называлось а_0.

Для меня ноль – это момент перехода. Мне сильно повезло: я учился в тот момент, когда рухнула одна система и еще не выстроилась другая. Именно тогда я впитывал информацию по архитектуре. Речь идет о середине 90-х. Тогда же, кстати, появился и ПРОЕКТ РОССИЯ. До конца 90-х в архитектуре царил определенный вакуум – никто не знал, в каком направлении двигаться дальше. Многие говорили, что нашему поколению не повезло: мы останемся в тени тех людей, которые успели приобрести опыт еще в советское время. На мой взгляд это ошибка, потому что в результате пребывания в «вакууме» у нас выработалась способность отстраненно смотреть на вещи – дистанцированно воспринимать и то, что делалось раньше, и то, что делается сейчас. Люди 70-х, 80-х годов – не все, но многие, таким видением не обладают. Они привязаны к определенному типу мышления, к определенной школе. Они могут запросто не отличить авангардный проект от банального повтора. Если перед ними положить и тот, и другой они даже не заметят разницы.

То есть у них нет обостренного чувства времени, его духа?

Мне кажется, они могут делать реплики, то есть копии. Они могут даже следовать какой-нибудь тенденции, моде, но они не способны задать импульс движению вперед. Они могут лишь участвовать в гонке за лидером. Все что они делают вторично. Сейчас это стало особенно заметно. Во время кризиса архитектура выглядит как потекший гламур на ресницах общества. Очевидно, что большинство архитекторов просто занимается декорированием пространства потребительского общества. В итоге у всех выходит какая-то мэйнстримовая кашица – все абсолютно одинаково. Это можно назвать классикой. Это 100-процентная классическая архитектура, которая взяла верх в Советском Союзе в 30-е годы, – не чистая форма и не пространство, а просто какая-то декорация. Круговорот строительных материалов в природе, не имеющий никакого отношения к подлинным ценностям и задачам архитектуры.

Что же это за ценности и задачи?

Архитектура, в первую очередь, с о ц и а л ь н a! В этом ее главная ценность. Первыми об этом должны помнить люди имеющие власть, вторыми – сами архитекторы. Когда это предлагают забыть, сразу предлагают поговорить о культурной ценности объекта. ЦДХ – очень хороший пример того, о чем я говорю. Ведь большинство чуть не ввязалось в спор, тему которого предложила власть. Но тема совсем другая. Тема ЦДХ — это БОЛЬШОЙ СОЦИАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ. Не может и не имеет права власть, даже в благих интересах, отнимать у людей культурное пространство. Знаете, есть такое понятие – «намоленое место». Территория ЦДХ «натоптана» тремя поколениями людей. Думаю, что если чьей-то жене захотелось там все перевернуть, ей нужно было бы поговорить с моей женой, которая может с ней не согласиться. Так поступают в цивилизованном обществе, где люди к другим относятся с уважением. Цепочка из мэра, жены и сэра Норманна Фостера – шикарный пример. Если первые двое нам всем симпатичны, то третий в этой связке неприятен. Потому что не решал в этой ситуации главную задачу, о которой вы спрашиваете: не думал про людей, которым принадлежит это место, наплевал на людей, которым это место дорого. Фостеру предлагаю перенести проект Апельсина, ну например, в Гайд-парк. Классный локейшн, пустая территория, прекрасный вид, озеро. С таким цинизмом и решительностью этой команде по плечу поставить «арбуз» на Храмовой горе в Иерусалиме. Там я пожелал бы им успеха. Задачи: Во-первых, архитектура должна способствовать решению социальных проблем – организовывать среду для каждого отдельного человека и для общества в целом. Во-вторых – поддерживать определенный драйв, олицетворять стремление общества вперед. Она должна способствовать коммуникации между людьми, выстраиванию между ними равных, основанных на взаимном уважении отношений. Не разобщать людей, а соединять их. То есть быть, скажем, не как Luxury Village с театром, в который могут пойти единицы, а чем-то другим. Простые и понятные всем ценности и простые задачи.

Не мог бы ты привести пример из собственной практики?

Окей. Это музей в Перми. Тоже идеальный пример. До кризиса все его оценивали в основном, как некий абстрактный образ. Но это не просто образ. Это прежде всего площадка для коммуникации между всеми слоями общества: между людьми из сферы искусства, бизнеса, политики и т. д.

И как же ты добиваешься того, чтобы они между собой коммуницировали?

С помощью целого арсенала приемов и средств. Во-первых, здание становится продолжением города. Мягко встраиваясь в рельеф, оно не мешает городу, не загораживает горизонта, который открывается людям с берега реки. Музей не отбирает у города площади – он дает ему дополнительную территорию. Плато на крыше становится открытым публичным пространством, которое превращает все здание в пьедестал. Это совсем уже не здание-скульптура, а здание-постамент для человека. Тот, кто попадает на верхнюю площадку музея чувствует себя монументом. Это очень сильное ощущение. Именно его я испытал несколько дней назад, будучи в Осло и взойдя на вершиную каменной эспланады, которая опоясывает здание Оперы. Ты воспринимаешь здание не как некий имидж, а как одежду, в которую сам влезаешь. Это второй важный момент в проекте пермского музея. Третий момент заключается в том, что здание становится Интерфейсом, упрощающем пребывание в пространстве. Двигаясь и снаружи музея, и внутри, ты всегда ясно считываешь его структуру. Электричка, приходящая на платформу, спуск к воде, внутренние коммуникации – все создано таким образом, чтобы здание само вело тебя, становясь путеводителем, позволяющем тебе, как в сказке, где есть этот волшебный информационный камень – «направо пойдешь…, налево пойдешь…», – просто выбрать направление, а дальше как-то незаметно оказаться там, где нужно. Четвертый момент – здание способствует созданию ощущения попеременного нахождения в разных средах: в городе и не-городе. Любой музей переключает внимание человека с каких-то бытовых, рутинных сторон жизни на моменты связанные с его внутренним миром. Такое переключение происходит подобно турникету: сознание склоняется то в одну, то в другую сторону. Оно как бы расшатывается, что позволяет человеку по-новому воспринимать, казалось бы, давно знакомые явления и вещи. В моем музее постоянно присутствует этот маятниковый эффект: подходя к витражам фасада ты смотришь на горизонт, удаляясь внутрь экспозиционных залов, – на объекты. Ты находишься все время между двумя средами. Это еще одна задача современной архитектуры – за счет движения, за счет положения тела в пространстве обеспечивать человеку рваный ритм жизни. Иначе ему становится монотонно и тяжело. Он начинает костенеть. Вернемся к первому моменту. Как я уже говорил, музей является продолжением города. Это не просто декларация. Это именно физическая, транспортная и пешеходная связь – здание работает как терминал. Набережная, электричка, автобус сверху, внизу параход – это хаб. Причем создание такого хаба не требует каких-то сверхусилий: он сам собой возникает по мере возведения здания. Вложения копеечные. Я уже говорил в одном интервью, что торговый центр за МКАД будет стоить примерно столько же. Так что дело не в деньгах, а в политической воле. Если государство не будет реализовывать драйвовые проекты, то и никакого развития не будет. Я назвал проект пермского музея «Горизонт». Это то, что ты видишь, когда смотришь вдаль, но к чему никогда нельзя приблизиться вплотную – оно постоянно ускользает, побуждая тебя сделать еще один шаг вперед.

Проект умер окончательно – в смысле перспектив реализации?

Проект не может умереть. Если «Горизонт» не построят в Перми, я его построю где-то в другом месте.

Но он все-таки очень сильно завязан на участок.

Он сильно завязан на участок с рекой. Во многих городах есть река, склон и застройка сзади. Типичная ситуация.

На то, что его построят в Перми надежд уже не осталось?

Это зависит от кругозора участников процесса. Насколько он узок или широк.

Но ты, как мы понимаем, не готов ждать, пока этот кругозор расширится, и будешь предлагать проект в других местах?

Идеи перетекают из одного проекта в другой. Конечно, я не буду говорить: «У меня есть готовый проект. Давайте его построим». Архитектура не может существовать в отрыве от контекста, нельзя взять здание оттуда и воткнуть его сюда. Будут какие-то изменения. Но идея сохранится. Смысл-то не меняется, меняется оболочка. В этом и проявляется качество архитектуры. Авангардный подход заключается не в форме и дизайне объекта, а в способе. Дизайн и форма сами по себе не имеют никакого значения. Имеет значение, как они взаимодействуют с человеком и местом. Почему применительно к своей архитектуре я произношу все время слово Интерфейс? Потому что для меня Интерфейс – это посредник во взаимодействии человека с пространством. Архитектура как раз им и должна являться. Абсолютно все свои проекты я могу назвать Интерфейсом.

Видишь ли ты какую-нибудь закономерность в том, что несмотря на выигранные конкурсы, как в случае музея в Перми, твои проекты не доходят до реализации. Не значит ли это, что твой Интерфейс пока еще непонятен пользователю?

Архитектура – это очень долгая история. Я занимаюсь ей всего девять лет. Ничтожный срок. Например, конкурс на Оперу в Осло Snohetta выиграла в 2001 году. А здание построили только в 2008-м. Вот нормальный временной масштаб. Ни биеннале, ни триеннале не могут адекватно отразить изменения в развитии архитектуры. Для этого нужно оперировать отрезком не в два – три года, а в десять лет.

Среди архитекторов, которых можно было бы назвать состоявшимися, распространено мнение, что сейчас в институтах ничему не учат. Отсюда вывод: молодые архитекторы ничего не умеют, а значит должны перво-наперво приобщиться к опыту «мастеров», отработав несколько лет в их бюро под их руководством. Согласен ли ты с такой постановкой вопроса?

Универсального рецепта нет. Это вопрос мотивации и нацеленности. Если ты нацелен на собственное дело, то, выбрав любой путь, ты в конце концов откроешь свое бюро. Надо все время долбить в одну точку. И решить для себя: либо ты занимаешься зарабатыванием денег, либо вкладываешь свое время и силы в развитие и совершенствование проектов. Есть два пути. Компромисса нет.

Сколько архитекторов работает у тебя сейчас?

В данный момент двенадцать человек.

И сколько вы делаете проектов?

Шесть. Есть активные, есть вялотекущие.

Можешь ли ты охарактеризовать своего заказчика? Вписывается ли он в определенный социальный тип?

Мой заказчик – это молодой сознанием, целеустремленный деловой человек, который ценит внутреннюю свободу, и понимает, что настоящий архитектурный проект находится в области эксперимента.

Независимо от поставленной задачи, которая может быть подчас самой банальной?

Да. Но я не экспериментирую за счет заказчика. Все ходы взвешаны. Мой заказчик просто понимает, что иногда нужно рискнуть. Рискнуть не с точки зрения бюджета или какой-то эксцентрики в архитектуре, а с точки зрения своего подхода, видения, своей закомплексованности. Рискуя, он совершает шаг вперед. Вот кто этот человек.

Среди твоих заказчиков встречаются и частные клиенты, и чиновники. С кем работать сложнее?

Со всеми одинаково сложно. Если ты находишься в области инноваций, в области эксперимента, ты должен прилагать двойные усилия: прежде чем делать проект, нужно обучить своего заказчика, расширить его кругозор. Это длительная работа. Например, для того, чтобы создать интерьер первого магазина «Гранд крю», нам потребовался год. Целый год я встречался с заказчиком два раза в неделю для того, чтобы реализовать проект площадью сто кв.м. Какое архитектурное бюро может себе это позволить? С точки зрения бизнеса это абсолютно убыточно. С точки зрения эксперимента только так и делаются классные проекты.

«Дизайн и форма сами по себе не имеют никакого значения. Имеет значение, как они взаимодействуют с человеком и местом. Почему применительно к своей архитектуре я произношу все время слово Интерфейс? Потому что для меня Интерфейс – это посредник во взаимодействии человека с пространством. Архитектура как раз им и должна являться. Абсолютно все свои проекты я могу назвать Интерфейсом»

Говоря о молодости, при всей относительности этого понятия мы обычно все-таки подразумеваем принадлежность к определенному поколению, чем-то отличающемуся от «стариков». Чувствуешь ли ты такую принадлежность, ощущаешь ли ты поколенческую разницу между архитекторами разных возрастов?

Не хотелось бы себя жестко привязывать к «нулевым», но так оно и есть.

Твое бюро даже одно время называлось а_0.

Для меня ноль – это момент перехода. Мне сильно повезло: я учился в тот момент, когда рухнула одна система и еще не выстроилась другая. Именно тогда я впитывал информацию по архитектуре. Речь идет о середине 90-х. Тогда же, кстати, появился и ПРОЕКТ РОССИЯ. До конца 90-х в архитектуре царил определенный вакуум – никто не знал, в каком направлении двигаться дальше. Многие говорили, что нашему поколению не повезло: мы останемся в тени тех людей, которые успели приобрести опыт еще в советское время. На мой взгляд это ошибка, потому что в результате пребывания в «вакууме» у нас выработалась способность отстраненно смотреть на вещи – дистанцированно воспринимать и то, что делалось раньше, и то, что делается сейчас. Люди 70-х, 80-х годов – не все, но многие, таким видением не обладают. Они привязаны к определенному типу мышления, к определенной школе. Они могут запросто не отличить авангардный проект от банального повтора. Если перед ними положить и тот, и другой они даже не заметят разницы.

То есть у них нет обостренного чувства времени, его духа?

Мне кажется, они могут делать реплики, то есть копии. Они могут даже следовать какой-нибудь тенденции, моде, но они не способны задать импульс движению вперед. Они могут лишь участвовать в гонке за лидером. Все что они делают вторично. Сейчас это стало особенно заметно. Во время кризиса архитектура выглядит как потекший гламур на ресницах общества. Очевидно, что большинство архитекторов просто занимается декорированием пространства потребительского общества. В итоге у всех выходит какая-то мэйнстримовая кашица – все абсолютно одинаково. Это можно назвать классикой. Это 100-процентная классическая архитектура, которая взяла верх в Советском Союзе в 30-е годы, – не чистая форма и не пространство, а просто какая-то декорация. Круговорот строительных материалов в природе, не имеющий никакого отношения к подлинным ценностям и задачам архитектуры.

Что же это за ценности и задачи?

Архитектура, в первую очередь, с о ц и а л ь н a! В этом ее главная ценность. Первыми об этом должны помнить люди имеющие власть, вторыми – сами архитекторы. Когда это предлагают забыть, сразу предлагают поговорить о культурной ценности объекта. ЦДХ – очень хороший пример того, о чем я говорю. Ведь большинство чуть не ввязалось в спор, тему которого предложила власть. Но тема совсем другая. Тема ЦДХ — это БОЛЬШОЙ СОЦИАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ. Не может и не имеет права власть, даже в благих интересах, отнимать у людей культурное пространство. Знаете, есть такое понятие – «намоленое место». Территория ЦДХ «натоптана» тремя поколениями людей. Думаю, что если чьей-то жене захотелось там все перевернуть, ей нужно было бы поговорить с моей женой, которая может с ней не согласиться. Так поступают в цивилизованном обществе, где люди к другим относятся с уважением. Цепочка из мэра, жены и сэра Норманна Фостера – шикарный пример. Если первые двое нам всем симпатичны, то третий в этой связке неприятен. Потому что не решал в этой ситуации главную задачу, о которой вы спрашиваете: не думал про людей, которым принадлежит это место, наплевал на людей, которым это место дорого. Фостеру предлагаю перенести проект Апельсина, ну например, в Гайд-парк. Классный локейшн, пустая территория, прекрасный вид, озеро. С таким цинизмом и решительностью этой команде по плечу поставить «арбуз» на Храмовой горе в Иерусалиме. Там я пожелал бы им успеха. Задачи: Во-первых, архитектура должна способствовать решению социальных проблем – организовывать среду для каждого отдельного человека и для общества в целом. Во-вторых – поддерживать определенный драйв, олицетворять стремление общества вперед. Она должна способствовать коммуникации между людьми, выстраиванию между ними равных, основанных на взаимном уважении отношений. Не разобщать людей, а соединять их. То есть быть, скажем, не как Luxury Village с театром, в который могут пойти единицы, а чем-то другим. Простые и понятные всем ценности и простые задачи.

Не мог бы ты привести пример из собственной практики?

Окей. Это музей в Перми. Тоже идеальный пример. До кризиса все его оценивали в основном, как некий абстрактный образ. Но это не просто образ. Это прежде всего площадка для коммуникации между всеми слоями общества: между людьми из сферы искусства, бизнеса, политики и т. д.

И как же ты добиваешься того, чтобы они между собой коммуницировали?

С помощью целого арсенала приемов и средств. Во-первых, здание становится продолжением города. Мягко встраиваясь в рельеф, оно не мешает городу, не загораживает горизонта, который открывается людям с берега реки. Музей не отбирает у города площади – он дает ему дополнительную территорию. Плато на крыше становится открытым публичным пространством, которое превращает все здание в пьедестал. Это совсем уже не здание-скульптура, а здание-постамент для человека. Тот, кто попадает на верхнюю площадку музея чувствует себя монументом. Это очень сильное ощущение. Именно его я испытал несколько дней назад, будучи в Осло и взойдя на вершиную каменной эспланады, которая опоясывает здание Оперы. Ты воспринимаешь здание не как некий имидж, а как одежду, в которую сам влезаешь. Это второй важный момент в проекте пермского музея. Третий момент заключается в том, что здание становится Интерфейсом, упрощающем пребывание в пространстве. Двигаясь и снаружи музея, и внутри, ты всегда ясно считываешь его структуру. Электричка, приходящая на платформу, спуск к воде, внутренние коммуникации – все создано таким образом, чтобы здание само вело тебя, становясь путеводителем, позволяющем тебе, как в сказке, где есть этот волшебный информационный камень – «направо пойдешь…, налево пойдешь…», – просто выбрать направление, а дальше как-то незаметно оказаться там, где нужно. Четвертый момент – здание способствует созданию ощущения попеременного нахождения в разных средах: в городе и не-городе. Любой музей переключает внимание человека с каких-то бытовых, рутинных сторон жизни на моменты связанные с его внутренним миром. Такое переключение происходит подобно турникету: сознание склоняется то в одну, то в другую сторону. Оно как бы расшатывается, что позволяет человеку по-новому воспринимать, казалось бы, давно знакомые явления и вещи. В моем музее постоянно присутствует этот маятниковый эффект: подходя к витражам фасада ты смотришь на горизонт, удаляясь внутрь экспозиционных залов, – на объекты. Ты находишься все время между двумя средами. Это еще одна задача современной архитектуры – за счет движения, за счет положения тела в пространстве обеспечивать человеку рваный ритм жизни. Иначе ему становится монотонно и тяжело. Он начинает костенеть. Вернемся к первому моменту. Как я уже говорил, музей является продолжением города. Это не просто декларация. Это именно физическая, транспортная и пешеходная связь – здание работает как терминал. Набережная, электричка, автобус сверху, внизу параход – это хаб. Причем создание такого хаба не требует каких-то сверхусилий: он сам собой возникает по мере возведения здания. Вложения копеечные. Я уже говорил в одном интервью, что торговый центр за МКАД будет стоить примерно столько же. Так что дело не в деньгах, а в политической воле. Если государство не будет реализовывать драйвовые проекты, то и никакого развития не будет. Я назвал проект пермского музея «Горизонт». Это то, что ты видишь, когда смотришь вдаль, но к чему никогда нельзя приблизиться вплотную – оно постоянно ускользает, побуждая тебя сделать еще один шаг вперед.

Проект умер окончательно – в смысле перспектив реализации?

Проект не может умереть. Если «Горизонт» не построят в Перми, я его построю где-то в другом месте.

Но он все-таки очень сильно завязан на участок.

Он сильно завязан на участок с рекой. Во многих городах есть река, склон и застройка сзади. Типичная ситуация.

На то, что его построят в Перми надежд уже не осталось?

Это зависит от кругозора участников процесса. Насколько он узок или широк.

Но ты, как мы понимаем, не готов ждать, пока этот кругозор расширится, и будешь предлагать проект в других местах?

Идеи перетекают из одного проекта в другой. Конечно, я не буду говорить: «У меня есть готовый проект. Давайте его построим». Архитектура не может существовать в отрыве от контекста, нельзя взять здание оттуда и воткнуть его сюда. Будут какие-то изменения. Но идея сохранится. Смысл-то не меняется, меняется оболочка. В этом и проявляется качество архитектуры. Авангардный подход заключается не в форме и дизайне объекта, а в способе. Дизайн и форма сами по себе не имеют никакого значения. Имеет значение, как они взаимодействуют с человеком и местом. Почему применительно к своей архитектуре я произношу все время слово Интерфейс? Потому что для меня Интерфейс – это посредник во взаимодействии человека с пространством. Архитектура как раз им и должна являться. Абсолютно все свои проекты я могу назвать Интерфейсом.

Видишь ли ты какую-нибудь закономерность в том, что несмотря на выигранные конкурсы, как в случае музея в Перми, твои проекты не доходят до реализации. Не значит ли это, что твой Интерфейс пока еще непонятен пользователю?

Архитектура – это очень долгая история. Я занимаюсь ей всего девять лет. Ничтожный срок. Например, конкурс на Оперу в Осло Snohetta выиграла в 2001 году. А здание построили только в 2008-м. Вот нормальный временной масштаб. Ни биеннале, ни триеннале не могут адекватно отразить изменения в развитии архитектуры. Для этого нужно оперировать отрезком не в два – три года, а в десять лет.

Среди архитекторов, которых можно было бы назвать состоявшимися, распространено мнение, что сейчас в институтах ничему не учат. Отсюда вывод: молодые архитекторы ничего не умеют, а значит должны перво-наперво приобщиться к опыту «мастеров», отработав несколько лет в их бюро под их руководством. Согласен ли ты с такой постановкой вопроса?

Универсального рецепта нет. Это вопрос мотивации и нацеленности. Если ты нацелен на собственное дело, то, выбрав любой путь, ты в конце концов откроешь свое бюро. Надо все время долбить в одну точку. И решить для себя: либо ты занимаешься зарабатыванием денег, либо вкладываешь свое время и силы в развитие и совершенствование проектов. Есть два пути. Компромисса нет.

Сколько архитекторов работает у тебя сейчас?

В данный момент двенадцать человек.

И сколько вы делаете проектов?

Шесть. Есть активные, есть вялотекущие.

Можешь ли ты охарактеризовать своего заказчика? Вписывается ли он в определенный социальный тип?

Мой заказчик – это молодой сознанием, целеустремленный деловой человек, который ценит внутреннюю свободу, и понимает, что настоящий архитектурный проект находится в области эксперимента.

Независимо от поставленной задачи, которая может быть подчас самой банальной?

Да. Но я не экспериментирую за счет заказчика. Все ходы взвешаны. Мой заказчик просто понимает, что иногда нужно рискнуть. Рискнуть не с точки зрения бюджета или какой-то эксцентрики в архитектуре, а с точки зрения своего подхода, видения, своей закомплексованности. Рискуя, он совершает шаг вперед. Вот кто этот человек.

Среди твоих заказчиков встречаются и частные клиенты, и чиновники. С кем работать сложнее?

Со всеми одинаково сложно. Если ты находишься в области инноваций, в области эксперимента, ты должен прилагать двойные усилия: прежде чем делать проект, нужно обучить своего заказчика, расширить его кругозор. Это длительная работа. Например, для того, чтобы создать интерьер первого магазина «Гранд крю», нам потребовался год. Целый год я встречался с заказчиком два раза в неделю для того, чтобы реализовать проект площадью сто кв.м. Какое архитектурное бюро может себе это позволить? С точки зрения бизнеса это абсолютно убыточно. С точки зрения эксперимента только так и делаются классные проекты.

SPACE FOR DISCOVERY — универсальное мобильное пространство для различных событий. Габариты — 25х9х45 метров. Площадь — 150 м2. Конструкция — пневмо-оболочка. Материалы: синтетическая светопрозрачная водонепроницаемая ткань, капроновая нить, анкеры, капроновый трос. Время установки — 30 минут. Пространство павильона членится с помощью надувных арок, формирующих оболочку, а также света и цвета.

SPACE FOR DISCOVERY is an universal mobile area for different events. Dimensions: 25х9х45 metres. Area: 150 m2. Design: pneumoshell. Materials: synthetic translucent waterproof textile, caprone thread, foundation bolts, synthetic rope. Installation time: 30 minutes. The area of the pavilion is divided into parts with air-inflated arcs making the shell, light and colour.

In 2009 the architectural bureau BERNASKONI participated in an international competition to design the Museum of Art, Architecture and Design in Oslo. Team of architects and designers worked on the project for 3 weeks. During this time, jointly created the project and program of the building. To supply materials for the contest was designed a book describes the concept and architecturе. The audience of the book — the jury members: architects, community leaders, government of Oslo.

Архитектура – это своего рода дневник человечества, слепок того, что происходит в обществе, в политике, в культуре, в умах и настроениях. Наиболее ценные объекты становятся классическим наследием. Дольше всего живут идеи архитекторов-модернистов. Под модернизмом я имею в виду обозначение не стиля, а инновации, нового подхода.

Известность к архитекторам приходит, как правило, в солидном возрасте. Борис Бернаскони – ему немного за тридцать – исключение. Не верите – спросите у Яндекса.
Он из тех людей, которые верят в то, что мир можно изменить. И не «однажды», а прямо сейчас.
Верой дело не ограничивается — Борис создает проекты, оригинальные по замыслу и простые по воплощению: многоэтажные здания в форме матрешек, реконструкция фабрики «Красный Октябрь», интерьер пресс-центра Правительства России, павильон IMMaterial Box во дворе Музея архитектуры…

В прошлом году проект художественного музея в Перми за авторством Бориса Бернаскони обошел творения именитых зарубежных архитекторов (конкурс был международным). Победил Бернаскони и в конкурсе на лучший вариант российского павильона ЭКСПО-2010 в Шанхае.
Причина здесь – не только в профессионализме или таланте.
Он – амбициозен. Думает, что сможет модернизировать современную архитектуру. Но детальных планов по завоеванию мира не строит: говорит, что «просто работает по 12 часов в сутки».

«То, что мы сейчас делаем, возможно, будет реализовано только через 5 – 10 лет, но работать нужно уже сейчас», — вид у Бориса такой ответственный и серьезный, будто все стройки, которые в России еще не заморожены, делаются исключительно по его проектам, а очередь из заказчиков растянулась от дверей его мастерской далеко за МКАД.
На самом деле, воплощенных проектов в послужном списке архитектора, по его собственным словам – всего «несколько интерьеров, два поселка и пара домиков».
Долгое время критики и коллеги считали, что Бернаскони уготована судьба великого «бумажного» архитектора — из тех, что умирают известнейшими людьми, оставив на память о себе только чертежи и эскизы. В связи с последними событиями, вероятность того, что его амбициозные проекты все же поимеют свое мировое воплощение, значительно увеличилась.
«Если музей в Перми все же не построят, то это будет скорее потеря для России, чем для меня. Процесс проектирования так устроен, что идеи из предыдущих проектов перетекают в последующие, воплощаются в каком-то ином виде. Так что все идет в дело», — пожимает Борис плечами. Критики утверждали, что его идея пропустить сквозь здание пермского музея ветку Транссиба изначально нереализуема. Я спрашиваю у архитектора – а важна ли была для него вообще практическая сторона?
«Если не стремиться к реализации своего проекта, незачем в принципе участвовать в конкурсе: можно сидеть себе дома, да просто так проектировать, — отвечает он. — Что касается железнодорожных путей, то это не Транссиб, а местная ветка, которая служит для транспортировки угля и используется примерно раз в сутки. В перспективе угледобыча будет падать, а город расти. Так магистраль станет частью городской транспортной инфраструктуры. Поэтому мы сочли целесообразным использовать ее для нужд посетителей музея. Технически это вполне реализуемо и не потребует особых дополнительных затрат».
Борис полон недоумения: над проектом пермского музея работала команда из 15 человек, в том числе, конструкторы и инженеры. Так откуда обвинения в постройке песчаных замков?

«Наш проект возвращает Перми отнятые пространства в виде прогулочных зон и обзорной площадки на кровле здания, потому и называется он “Горизонт”. Здание как бы продолжает город и соединяет его с рекой, на берегу которой оно расположено. Я предлагаю построить подобный музей в каждом городе-миллионнике России. Строительство современных музейных комплексов, которых пока у нас нет – одна из стратегических задач, стоящих перед страной!»
Свои услуги по проектированию таких музеев Борис готов предложить «всем заинтересованным губернаторам, которые считают себя хорошими руководителями и готовы довести дело до конца». На вопрос, каким будет конец истории со зданием Центрального дома художника, который хорошие руководители из эстетико-функциональных соображений собираются снести, Борис разводит руками: к итоговому решению ни один архитектор отношения не имеет.
Хотя сам Бернаскони постарался выразить свое отношение к ситуации – не только создал собственную концепцию развития территории ЦДХ, но и представил (на Венецианском Биеннале) книгу Profoster, посвященную конфликту вокруг сноса здания ЦДХ и строительству на его месте многофункционального комплекса по проекту Нормана Фостера.
«Изначально книжка называлась Antifoster, — рассказывает он. — Фостера я рассматриваю, как героя, попавшего на пик социального конфликта. Фостер, благодаря своему имени, помог ситуации вокруг ЦДХ. Это первый прецедент, когда архитектурное сооружение стало центром социального конфликта и вызвало консолидированную реакцию профессиональных кругов и широкой общественности! Собственный проект Фостера сделан четко по слепку технического задания и продемонстрировал, что может произойти, если не думать о социальной стороне архитектуры. Если бы проект ЦДХ заказали кому-то менее известному, то все могло пройти незамеченным, и здание уже бы давно снесли. Так что Фостеру нужно сказать спасибо».

Борис считает, что в Москве «чудовищно» не хватает площадок, которые могли бы стать культурным противовесом коммерческим объектам. Здание ЦДХ и прилегающие территории, по Бернаскони, — уникальное место для создания музея в современном понимании этого слова. Его проект включает не только существующие в ЦДХ уже сейчас галереи, кинозал, лекционные залы, художественную школу, но и детский центр творчества, центр архитектуры, музей дизайна, музей кино и многое другое. Включая намерение засадить деревьями прилегающий к зданию участок земли.
Впрочем, неизвестно, удастся ли вообще построить «иной» ЦДХ.
«Реализация архитектурных проектов требует больших инвестиций, так что выживут наиболее конкурентоспособные архитектурные мастерские, — рассуждает Борис. — Причем необязательно крупные: кризис может помочь небольшим компаниям, которые обладают уникальными идеями и инновационными способами создания архитектурного продукта. Кризис поможет отсечь лишнее, избавиться от ленивых и вынести на гребень волны тех, кто может предложить что-то новое».
Семейство самого Бернаскони «вынесло на гребень волны» несколько веков назад. Предки Бориса приехали в Россию из Швейцарии. Далекий прадед украшал палаты Петергофа, участвовал в строительстве Исаакиевского собора. Архитектором очень хотел стать дед Бориса, но ему помешала Вторая мировая. «Я осуществил его мечту», — объясняет молодой Бернаскони.
Он считает, что двигаться вперед, не оглядываясь назад, невозможно: «По большому счету, на сегодняшний день все уже придумано, матрица форм уже существует, поэтому новое в архитектуре – это новый способ, а не новая форма. Архитектура – это своего рода дневник человечества, слепок того, что происходит в обществе, в политике, в культуре, в умах и настроениях. Наиболее ценные объекты становятся классическим наследием. Дольше всего живут идеи архитекторов-модернистов. Под модернизмом я имею в виду обозначение не стиля, а инновации, нового подхода.
Лично для меня ценны работы Андреа Палладио, архитекторов Трезини, Терраньи и Ивана Леонидова. Леонидов вообще ничего, кроме лестницы в Кисловодске, не построил. Но его творчество повлияло на всю современную архитектуру, западную и восточную! Идеи Леонидова опередили свое время на несколько десятилетий. Современники упрекали Леонидова в том, что его проекты оторваны от реальных возможностей. Сегодня, когда технических препятствий для реализации даже самых сложных архитектурных проектов практически не осталось, работы Леонидова служат неисчерпаемым кладезем идей, ориентиром вкуса и меры».
Сам Бернаскони не ставит задачу модернизировать архитектуру: он говорит, что он это просто… делает.
Участвует во всевозможных конкурсах, впечатляя жюри сумасшествием своих проектов и четкостью высказывания. Пишет книги. По каждому вопросу имеет собственное мнение.
Проекты Бернаскони всегда монументальны. Говорит, что его творениям также характерна простота, запоминаемость, уважение к деталям, сочетание традиций и инноваций. В своем проекте павильона РФ на Экспо-2010 в Шанхае архитектор показал сочетание двух традиций и двух знаковых систем — России и Китая.
Композиция составлена из шести золотых параллелепипедов-штрихов, как метафора российского Золотого Запаса и китайской Книги Перемен. «Под золотым запасом я подразумеваю не ресурсы недр, а людей, их идеи и проекты, для которых золотая оболочка служит обрамлением, — объясняет Бернаскони. — С другой стороны, композиция представляет собой две гексаграммы китайской Книги перемен. Поскольку здание двухуровневое, верхний – это небо, символ творчества, а нижний – земля, символ исполнения».
Сейчас Борису больше хочется «исполнять»: «чем больше практической работы, тем меньше остается времени на то, чтобы участвовать в тусовках», — объясняет он отсутствие рвения к участию в очередной «Арх Москве». Несколько лет подряд Борис Бернаскони был куратором этой выставки. Он же занимался дизайном прошлогодней “1 Московской Биеннале Архитектуры. «Арх Москва – 2009» впервые будет целиком посвящена творчеству молодых архитекторов, но, кажется, Борис считает, что из этой категории уже вырос.
Сейчас он увлечен издательскими проектами. Совсем недавно архитектор выпустил книжку “MUSEЙ”, в которой вместе с бюро «а-0» исследует область музеефикации пространства. «В книге собраны наши проекты, начиная от выставочного экспоната до здания. Последовательность, в которой они представлены, демонстрирует, как идея музейного пространства постепенно трансформируется, проходя путь от интравертного объекта-скульптуры к градообразующим элементам.

Для меня архитектура – это, вообще, способ коммуникации. Архитектор — это посредник между внешним пространством и пользователем, а архитектура — интерфейс, который связывает внешнее пространство с человеком.
Это уже не просто профессия, а образ жизни, и он меня вполне устраивает».
 

Архитектура – это своего рода дневник человечества, слепок того, что происходит в обществе, в политике, в культуре, в умах и настроениях. Наиболее ценные объекты становятся классическим наследием. Дольше всего живут идеи архитекторов-модернистов. Под модернизмом я имею в виду обозначение не стиля, а инновации, нового подхода.

Известность к архитекторам приходит, как правило, в солидном возрасте. Борис Бернаскони – ему немного за тридцать – исключение. Не верите – спросите у Яндекса.
Он из тех людей, которые верят в то, что мир можно изменить. И не «однажды», а прямо сейчас.
Верой дело не ограничивается — Борис создает проекты, оригинальные по замыслу и простые по воплощению: многоэтажные здания в форме матрешек, реконструкция фабрики «Красный Октябрь», интерьер пресс-центра Правительства России, павильон IMMaterial Box во дворе Музея архитектуры…

В прошлом году проект художественного музея в Перми за авторством Бориса Бернаскони обошел творения именитых зарубежных архитекторов (конкурс был международным). Победил Бернаскони и в конкурсе на лучший вариант российского павильона ЭКСПО-2010 в Шанхае.
Причина здесь – не только в профессионализме или таланте.
Он – амбициозен. Думает, что сможет модернизировать современную архитектуру. Но детальных планов по завоеванию мира не строит: говорит, что «просто работает по 12 часов в сутки».

«То, что мы сейчас делаем, возможно, будет реализовано только через 5 – 10 лет, но работать нужно уже сейчас», — вид у Бориса такой ответственный и серьезный, будто все стройки, которые в России еще не заморожены, делаются исключительно по его проектам, а очередь из заказчиков растянулась от дверей его мастерской далеко за МКАД.
На самом деле, воплощенных проектов в послужном списке архитектора, по его собственным словам – всего «несколько интерьеров, два поселка и пара домиков».
Долгое время критики и коллеги считали, что Бернаскони уготована судьба великого «бумажного» архитектора — из тех, что умирают известнейшими людьми, оставив на память о себе только чертежи и эскизы. В связи с последними событиями, вероятность того, что его амбициозные проекты все же поимеют свое мировое воплощение, значительно увеличилась.
«Если музей в Перми все же не построят, то это будет скорее потеря для России, чем для меня. Процесс проектирования так устроен, что идеи из предыдущих проектов перетекают в последующие, воплощаются в каком-то ином виде. Так что все идет в дело», — пожимает Борис плечами. Критики утверждали, что его идея пропустить сквозь здание пермского музея ветку Транссиба изначально нереализуема. Я спрашиваю у архитектора – а важна ли была для него вообще практическая сторона?
«Если не стремиться к реализации своего проекта, незачем в принципе участвовать в конкурсе: можно сидеть себе дома, да просто так проектировать, — отвечает он. — Что касается железнодорожных путей, то это не Транссиб, а местная ветка, которая служит для транспортировки угля и используется примерно раз в сутки. В перспективе угледобыча будет падать, а город расти. Так магистраль станет частью городской транспортной инфраструктуры. Поэтому мы сочли целесообразным использовать ее для нужд посетителей музея. Технически это вполне реализуемо и не потребует особых дополнительных затрат».
Борис полон недоумения: над проектом пермского музея работала команда из 15 человек, в том числе, конструкторы и инженеры. Так откуда обвинения в постройке песчаных замков?

«Наш проект возвращает Перми отнятые пространства в виде прогулочных зон и обзорной площадки на кровле здания, потому и называется он “Горизонт”. Здание как бы продолжает город и соединяет его с рекой, на берегу которой оно расположено. Я предлагаю построить подобный музей в каждом городе-миллионнике России. Строительство современных музейных комплексов, которых пока у нас нет – одна из стратегических задач, стоящих перед страной!»
Свои услуги по проектированию таких музеев Борис готов предложить «всем заинтересованным губернаторам, которые считают себя хорошими руководителями и готовы довести дело до конца». На вопрос, каким будет конец истории со зданием Центрального дома художника, который хорошие руководители из эстетико-функциональных соображений собираются снести, Борис разводит руками: к итоговому решению ни один архитектор отношения не имеет.
Хотя сам Бернаскони постарался выразить свое отношение к ситуации – не только создал собственную концепцию развития территории ЦДХ, но и представил (на Венецианском Биеннале) книгу Profoster, посвященную конфликту вокруг сноса здания ЦДХ и строительству на его месте многофункционального комплекса по проекту Нормана Фостера.
«Изначально книжка называлась Antifoster, — рассказывает он. — Фостера я рассматриваю, как героя, попавшего на пик социального конфликта. Фостер, благодаря своему имени, помог ситуации вокруг ЦДХ. Это первый прецедент, когда архитектурное сооружение стало центром социального конфликта и вызвало консолидированную реакцию профессиональных кругов и широкой общественности! Собственный проект Фостера сделан четко по слепку технического задания и продемонстрировал, что может произойти, если не думать о социальной стороне архитектуры. Если бы проект ЦДХ заказали кому-то менее известному, то все могло пройти незамеченным, и здание уже бы давно снесли. Так что Фостеру нужно сказать спасибо».

Борис считает, что в Москве «чудовищно» не хватает площадок, которые могли бы стать культурным противовесом коммерческим объектам. Здание ЦДХ и прилегающие территории, по Бернаскони, — уникальное место для создания музея в современном понимании этого слова. Его проект включает не только существующие в ЦДХ уже сейчас галереи, кинозал, лекционные залы, художественную школу, но и детский центр творчества, центр архитектуры, музей дизайна, музей кино и многое другое. Включая намерение засадить деревьями прилегающий к зданию участок земли.
Впрочем, неизвестно, удастся ли вообще построить «иной» ЦДХ.
«Реализация архитектурных проектов требует больших инвестиций, так что выживут наиболее конкурентоспособные архитектурные мастерские, — рассуждает Борис. — Причем необязательно крупные: кризис может помочь небольшим компаниям, которые обладают уникальными идеями и инновационными способами создания архитектурного продукта. Кризис поможет отсечь лишнее, избавиться от ленивых и вынести на гребень волны тех, кто может предложить что-то новое».
Семейство самого Бернаскони «вынесло на гребень волны» несколько веков назад. Предки Бориса приехали в Россию из Швейцарии. Далекий прадед украшал палаты Петергофа, участвовал в строительстве Исаакиевского собора. Архитектором очень хотел стать дед Бориса, но ему помешала Вторая мировая. «Я осуществил его мечту», — объясняет молодой Бернаскони.
Он считает, что двигаться вперед, не оглядываясь назад, невозможно: «По большому счету, на сегодняшний день все уже придумано, матрица форм уже существует, поэтому новое в архитектуре – это новый способ, а не новая форма. Архитектура – это своего рода дневник человечества, слепок того, что происходит в обществе, в политике, в культуре, в умах и настроениях. Наиболее ценные объекты становятся классическим наследием. Дольше всего живут идеи архитекторов-модернистов. Под модернизмом я имею в виду обозначение не стиля, а инновации, нового подхода.
Лично для меня ценны работы Андреа Палладио, архитекторов Трезини, Терраньи и Ивана Леонидова. Леонидов вообще ничего, кроме лестницы в Кисловодске, не построил. Но его творчество повлияло на всю современную архитектуру, западную и восточную! Идеи Леонидова опередили свое время на несколько десятилетий. Современники упрекали Леонидова в том, что его проекты оторваны от реальных возможностей. Сегодня, когда технических препятствий для реализации даже самых сложных архитектурных проектов практически не осталось, работы Леонидова служат неисчерпаемым кладезем идей, ориентиром вкуса и меры».
Сам Бернаскони не ставит задачу модернизировать архитектуру: он говорит, что он это просто… делает.
Участвует во всевозможных конкурсах, впечатляя жюри сумасшествием своих проектов и четкостью высказывания. Пишет книги. По каждому вопросу имеет собственное мнение.
Проекты Бернаскони всегда монументальны. Говорит, что его творениям также характерна простота, запоминаемость, уважение к деталям, сочетание традиций и инноваций. В своем проекте павильона РФ на Экспо-2010 в Шанхае архитектор показал сочетание двух традиций и двух знаковых систем — России и Китая.
Композиция составлена из шести золотых параллелепипедов-штрихов, как метафора российского Золотого Запаса и китайской Книги Перемен. «Под золотым запасом я подразумеваю не ресурсы недр, а людей, их идеи и проекты, для которых золотая оболочка служит обрамлением, — объясняет Бернаскони. — С другой стороны, композиция представляет собой две гексаграммы китайской Книги перемен. Поскольку здание двухуровневое, верхний – это небо, символ творчества, а нижний – земля, символ исполнения».
Сейчас Борису больше хочется «исполнять»: «чем больше практической работы, тем меньше остается времени на то, чтобы участвовать в тусовках», — объясняет он отсутствие рвения к участию в очередной «Арх Москве». Несколько лет подряд Борис Бернаскони был куратором этой выставки. Он же занимался дизайном прошлогодней «1 Московской Биеннале Архитектуры. «Арх Москва – 2009» впервые будет целиком посвящена творчеству молодых архитекторов, но, кажется, Борис считает, что из этой категории уже вырос.
Сейчас он увлечен издательскими проектами. Совсем недавно архитектор выпустил книжку “MUSEЙ”, в которой вместе с бюро «а-0» исследует область музеефикации пространства. «В книге собраны наши проекты, начиная от выставочного экспоната до здания. Последовательность, в которой они представлены, демонстрирует, как идея музейного пространства постепенно трансформируется, проходя путь от интравертного объекта-скульптуры к градообразующим элементам.

Для меня архитектура – это, вообще, способ коммуникации. Архитектор — это посредник между внешним пространством и пользователем, а архитектура — интерфейс, который связывает внешнее пространство с человеком.
Это уже не просто профессия, а образ жизни, и он меня вполне устраивает».
 

«Architecture is an interface. It is a layer between the environment and the end user. It is something that helps carry out communication. I am positive that the responsibilities of a contemporary architect can no longer be confined to those of a head builder. To my mind, architecture involves much more activities that any other profession. The job of an architect is somewhat similar to that of a DJ – he mixes several records. A number of melodies are to be mixed in one to make a new play»

Your projects are very different from traditional contemporary Russian architecture — they have a different basis, a different language and philosophy; moreover, they are highly competitive at the international level as well. What is the source of this «new» approach?

I like working at the junction of contemporary art and marketing. Actually, it is creation of both an effective tool and a work of art. In this case the source is the set target. «New» is a task to be solved anew any time, without reflecting and referring to something very personal. I do not look at architecture as my ownership. Architecture belongs to environment, that is why when creating a piece of architecture one makes a definite choice depending on circumstances, but not on something personal. One just redirects the streams and manages their flow.

What is architecture for you — a trade, a way to manage the environment, transform a person or an activity, revealing something in the very foundation of the culture?

Architecture is an interface. It is a layer between the environment and the end user. It is something that helps carry out communication. I am positive that the responsibilities of a contemporary architect can no longer be confined to those of a head builder. To my mind, architecture involves much more activities that any other profession. The job of an architect is somewhat similar to that of a DJ — he mixes several records. A number of melodies are to be mixed in one to make a new play. Contemporary art, politics, business, industrial and communicative design — all of these a direct responsibilities of an architect. If one fails to be engaged in all these activities simultaneously, one fails to separate oneself from what he is doing. One begins seeing that his melody is ideal, and this will be a dead end.

Are there any universal principals penetrating and defining tasks of any architecture — outside of the bounds of time and environment? Perhaps each has one’s own architecture and rules? Is there still any place for timeless architecture?

Architecture is reactive. I believe that architecture is always connected to a certain place, events and people creating it. Place and time shape the form. Architecture is a reflection of circumstances.

Your works cannot be called just architectural or just artistic; they seem to be on the boundary of both. Is it connected with a broad gauge approach or is a reflection of the tendency to enhance functionality and possibilities of architecture?

I think it is stupid to spend so much money and receive some rubbish which is also very expensive to pull down. A great amount of people contribute to the construction of the building. Among them are customers, architects, designers, engineers, artists, art historians and, finally, people who will later use this building or look at it in the street. Why not make some effort and create something beautiful?

Why do you think that architecture is a means of communication, and why this form of art is dominating in this function? Why is it neither graphic art nor the theatre or performance or literature which in different stages of the culture’s development determined human mentality and perception and built people’s relations with environment?

As Winston Churchill once said, «Architecture is the dress everyone wears». Architecture is more expensive than we tend to think, because it shapes the way of life. Those simple actions we do every day — get up, cook breakfast, go downstairs, walk along the street etc. — all these actions shape out attitude to the world. As this entire road is shaped and the environment along a person’s way has been designed, I believe it exerts much influence. This is architecture of each single person as his communication with the outer world.

It is apparent that your projects bring some idea, a message; how does it differ from that sense that should be inherent in any work of art a priori?

Architecture is different in its function from a work of graphic art or, for example, a monument. This is an applied object, an essential thing. I have a very sceptical attitude towards that sort of architecture where the author fails to explain why he has chosen this or that form. Most often an architect, being unable to find an explanation, makes a reference to art, though sometimes is also looks good.

Is there any unquestionable authority for you in the world of architects, a person whose opinion is always very valuable to you?

The two leaders for me are Sergey Sitar and Charlie Koolhaas. I am very much thankful to my teachers who shaped my architectural base. These are Yuli Nikolaevich Orsa, who unclosed to me the world of architecture; Leonid Viktorovich Demyanov, who unclosed to me the form; and Mikhail Anatolievich Belov, who unclosed to me the way of thinking. I would like to say a special «thank you» to Eugeny Viktorovich Asse, who helps me to see things in a more realistic light.

The period of the 1920s may be considered the foundation and blossom of the Russian architecture. Has the architecture of that period influenced your works in any way?

That was the time when the authorities already set the task but were more engaged in other business. The architects managed to make a few interesting offers and realize them. What was designed in Russia at that time is actually all contemporary world architecture.

You also undertake any new projects with much enthusiasm, even those not connected with architecture in any way, whatever they may be, publishing or clipmaking. Has there been any other area of activity which was as valuable to you as your architectural work? Why has architecture become a priority?

It just happened so. When looked upon through the eyes of a foreigner, which we all often tend to do, modern Russia is not much to look at, as good architectural projects are local; there is no global and universal approach; no horizons, single environment and, sometimes, no good taste.

What is your attitude towards these problems as a young architect and a co-curator of ArchMoscow; do you see any solutions? Is it possible to be talking about the resurrection of Russian architecture today?

These questions were asked by me and Kirill Asse in the festival ArchMoscow «The Present Present» and «Dead End» a few years ago. Only a few architects were positive. Other made commercial offers. I think we are all a little confused. We have no single architectural community to define priorities and discuss what would be good and what would be bad. I think we need some sort of an architectural parliament where the professional community would discuss the topics of much importance to the city and make a consolidated decision to be realized.

How much has you idea of the architect’s profession changed since you studied in the Moscow Institute of Architecture (MIA)?

The MIA has the following approach: the main task of an architect is to make something «beautiful» and attractive on a visual level. When I began working I found out that the customer wants just the same thing. I think it is connected with mentality. A Russian person looks at architecture in the same way as at clothes or decoration, and he looks at an architect as a decoration specialist. This means that the MIA has a right approach. That is why the architecture in this country is shit.

Which problems in modern architecture are more important for you?

The problem is that architecture is often looked upon only as a way to make money. In this case it fails its main task — a dialogue. Architecture is an intermediary between the environment and the end user. This is a bilateral interface. On the one hand we must make it comfortable for living; on the other hand we must pay due consideration to the environment and preserve its qualities. By environment I mean not only the place, but also all current events, a political situation, traditions and plans for future.

What is your attitude towards fashionable trends and tendencies?

I am both fashionable trends and tendencies (laughs).

All architectural projects can be divided into those environment-oriented, which are harmoniously in-built in the environment, and those constructing a certain townplanning perspective, horizon, and designed to produce a certain effect and become a hallmark and a dominating point in environment. Which projects are closer to you?

This is a good question. I am striving to produce hallmark pieces of architecture, harmoniously in-built in the environment and constructing the town-planning perspective and horizon. Somewhat like that…

Do you always know for sure what kind of project it should be, or do you have just a general idea which is transformed and reconsidered in the process and results in a certain shape?

I think that any project is a coincidence of circumstances. There is of course any sign, an icon, to define the program. Then it is like making a sculpture. I am starting to eliminate all superfluous to receive an object ideal in its proportions. This process of eliminating is designing by itself. If the program is performed, the thing will work.

To what extend the message inherent in the project defines its appearance and shape?

Always. The form is always secondary to the function. Then the function works in this form. If everything is done right, the thing will work.

You have mentioned many times that the most important things for any project are simplicity, intelligibility and the moment of gravitation. What is the essence of simplicity of your architecture? Why is simplicity so attractive to you as the author?

A man lives in the world which is very difficult to comprehend. Architecture simplifies this task. This is nothing but navigation. If it is simple and intelligible, it will be easier for the user to operate the environment. It is difficult to make simple things. But when I manage, the thing shall work.

Critics like finding something common to all works. Do you believe your projects to be the part of something integral?

This is the thing. This is the most important in what I do. — I see any project and any action as a part of the whole.

Which of your projects do you think are the most significant for your work and the most successive vehicle of your philosophy? Why?

This project is not ready yet, but I am working on it and I am close to it.

Who do you make your project for? For what kind of people?

My client is an active and a self-assured person. He is ready for innovations and he believes in traditions. He is open to a dialogue and changes. And, the most important thing is that this person is striving to make this world better.

What is more interesting for you — to design social, administrative and business spaces (in concerns both architecture and interior), to design residential complexes or cultural facilities? Why?

It is all the same to me. Each project is a solution of a certain task. The scale, function, lifetime of the building are not of much importance.

What do you think of the situation when the organizers of the competition for the museum design in Perm refused to realize the winner project? What is your general attitude towards the competitions carried out in Russia — let’s just take the much featured problem with the Mariinsky Theater project by Dominique Perrault? Why is there no call for large-scale ideas in Russia?

Bad management. If you have set your mind to do something — do it. If you fail to realize your plan, then you are either a bad manager, or your plan is weak, which, in its turn, also means you are a bad manager. I just don’t understand why we should keep bad managers.

In one of your interviews you said that exploratory designing is good training; what are you training for?

I am training every day to make the coolest project in my life. I see sense only in making cool projects.

Would you like to realize any of your projects outside of Russia, in Europe or any other place?

You will learn it at the proper time.

«Архитектура — это интерфейс. Слой между пространством и пользователем. То что помогает осуществлять коммуникацию. Уверен, что сегодня архитектор уже не может ограничиваться обязанностями главного строителя. Архитектура, на мой взгляд, включает в себя большее число активностей, чем какая-либо другая профессия. Представьте себе что вы DJ и у вас в руках несколько пластинок. Эти несколько мелодий необходимо свести в одну и так чтобы это звучало»

Ваши проекты выбиваются из привычной сегодняшней российской архитектуры – они имеют иную основу, иной язык, философскую концепцию, кроме того они весьма конкурентоспособны и на международном уровне. На какой почве это «новое» возникло?

Мне нравится работать на стыке современного искусства и маркетинга. По сути – это создание эффективного инструмента и произведения искусства одновременно. В этом случае почвой служит поставленная задача. «Новое» – это каждый раз заново решаемая задача без рефлексии и ссылок на что-то очень личное. Я не считаю архитектуру своей собственностью. Архитектура принадлежит пространству, поэтому, делая архитектуру, ты осуществляешь определенный выбор, связанный с обстоятельствами, а не с чем-то личным. Ты просто перенаправляешь потоки и формируешь их движение.

Архитектура – для вас это профессия, способ управлять пространством, преобразовывать человека или деятельность, раскрывающая нечто в основании самой культуры?

Архитектура – это интерфейс. Слой между пространством и пользователем. То, что помогает осуществлять коммуникацию. Уверен, что сегодня архитектор уже не может ограничиваться обязанностями главного строителя. Архитектура на мой взгляд включает в себя большее число активностей, чем какая-либо другая профессия. Архитектор делает примерно то же самое, что dj – сводит несколько пластинок. Несколько мелодий необходимо свести в одну и так, чтобы это зазвучало. Современное искусство, политика, бизнес, промышленный и коммуникативный дизайн – прямые обязанности архитектора. Если не заниматься параллельно всеми этими вещами, невозможно абстрагироваться от того, что ты делаешь. Тебе начинает казаться, что мелодия идеальна тогда, а это тупик.

Есть ли универсальные принципы, которые пронизывают и определяют задачи любой архитектуры – вне времени, вне пространства? Или у каждого своя архитектура, свои правила? Есть ли еще место архитектуре, неподвластной времени?

Архитектура реактивна. Мне кажется, архитектура имеет привязку к определенному месту, событиям и людям, которые ее делают. Место и время определяют форму. Архитектура – это импринт обстоятельств.

Ваше творчество нельзя назвать только архитектурным или только художественным, оно находится скорее на грани того и другого… Это связано с широтой мысли или это отражение тенденции расширения функций и возможностей архитектуры?

Мне кажется, глупо тратить такие большие деньги и получать при этом какой-то «отстой», который очень дорого даже снести. В реализации здания задействовано огромное количество людей. Это заказчики, архитекторы, конструкторы, инженеры, художники, искусствоведы, в конце концов, люди, которые потом будут этим зданием пользоваться или смотреть на него со стороны улицы. Почему бы всем вместе не приложить чуть-чуть усилий и не сделать что-то прекрасное?

Почему вы считаете, что архитектура есть средство коммуникации, и почему именно она как вид искусства в этой функции доминирует? Почему не изобразительное искусство, не театр или перформанс, литература, которые на разных этапах развития культуры определяли мышление и сознание человека, выстраивали его отношения с окружающим миром?

Как сказал Уинстон Черчилль, архитектура – это одежда, которую носят все. Архитектура гораздо дороже, чем кажется, потому что она формирует образ жизни. Те повторяющиеся простые действия, которые мы делаем каждый день – встаем утром с постели, готовим завтрак на кухне, спускаемся по лестнице, идем по улице и т.д. – все эти действия формируют наше отношение к миру. Так как весь этот путь оформлен, все это пространство по ходу движения спроектировано, на мой взгляд, это оказывает воздействие. Это и есть архитектура каждого отдельного человека как коммуникация с внешним миром.

Ваши проекты, бесспорно, несут в себе некую идею, сообщение. Чем это отличается от того смысла, который априори всегда должен присутствовать в произведении искусства?

Архитектура отличается от произведения изобразительного искусства или, например, скульптуры, функцией. Это прикладная вещь, вещь первой необходимости. Я скептически отношусь к архитектуре, где автор не может объяснить, зачем он сделал именно такую форму. Чаще всего архитектор, не найдя объяснения, делает ссылку на искусство, хотя иногда это тоже неплохо выглядит.

Есть ли для вас в среде архитекторов бесспорный авторитет, человек, к мнению которого вы готовы прислушиваться?

Мои два главных проводника – Сергей Ситар и Чарли Кулхаас (Charlie Koolhaas). Я очень благодарен моим учителям, которые сформировали мой архитектурный фундамент: Юлий Николаевич Орса, открывший для меня архитектуру, Леонид Викторович Демьянов, открывший для меня форму, и Михаил Анатольевич Белов, открывший для меня способ мышления. Особое спасибо хочу сказать Евгению Викторовичу Ассу, он помогает мне смотреть на вещи реально.

20-е годы XX века можно считать точкой опоры и расцвета русской архитектуры. Повлияла ли архитектура этого периода в чем-то на ваше творчество?

Это был момент, когда власть уже поставила задачу, но была еще немного занята другими делами. Архитекторы успели сделать несколько интересных предложений и реализовать их. То, что было спроектировано в России тогда – это практически вся современная архитектура в мире сегодня.

Вы очень увлеченно подходите к новым проектам, даже никак не связанным с архитектурой – будь то издание книг или создание клипов. Было ли какое-то иное направление деятельности, которое представляло для вас такую же ценность, как архитектурное творчество? Почему все же архитектура стала приоритетом?

Просто так получилось.

Современная Россия, если смотреть на нее глазами иностранца, как, собственно, мы очень любим делать, выглядит очень непрезентабельно, хорошие архитектурные проекты присутствуют лишь локально, нет какого-то глобального и единого решения, нет горизонтов, единой среды, временами вкуса. Как вы как молодой архитектор и сокуратор АрхМосквы относитесь к этим явлениям, есть ли какие-то решения? Можно ли говорить о возрождении российской архитектуры сегодня?

Эти вопросы мы с Кириллом Ассом задали на АрхМоскве «Настоящее Настоящее» и «Тупик» несколько лет назад. Немногие архитекторы отреагировали позитивно. Остальные отреагировали коммерческими предложениями. Думаю, мы все запутались немного. У нас нет единого архитектурного сообщества, в котором расставлялись бы приоритеты, обсуждалось, что хорошо, а что плохо. Мне кажется, необходимо создать что-то типа архитектурного парламента, где профессиональное сообщество имело возможность дискутировать на важные для города темы и выносило бы консолидированное решение для дальнейшей реализации.

Насколько изменилось ваше представление о профессии архитектора со времени обучения в МАрхИ?

Концепция МАрхИ такова: главная задача архитектора – сделать что-то очень «красивое», визуально привлекательное. Когда я начал практиковать, оказалось, что заказчик хочет того же самого. Думаю, это связано с менталитетом. Русский человек воспринимает архитектуру так же, как и одежду – как украшение, а архитектора – как специалиста по украшению. То есть получается, МАрхИ делает все правильно. Поэтому у нас в стране х.…я архитектура.

Какие проблемы в современной архитектуре для вас наиболее значимы?

Проблема в том, что часто архитектуру рассматривают исключительно как способ заработать. В этом случае она утрачивает свою главную задачу – диалог. Архитектура – это посредник между пользователем и пространством. Это двусторонний интерфейс. С одной стороны нужно сделать так, чтобы было удобно жить, с другой стороны необходимо реагировать на ландшафт и не потерять его качеств. Под ландшафтом я имею в виду не только место, но и происходящие события, политическую ситуацию, традиции, планы на будущее.

Как вы относитесь к модным веяниям и тенденциям?

Я и есть и тенденции и модные веяния (смеется).

Все архитектурные проекты условно можно разделить на средовые, максимально и гармонично вписанные в окружающее пространство, выстраивающие определенную градостроительную перспективу, горизонт, и скульптурные, рассчитанные на эффект, становящиеся знаковой и доминирующей точкой пространства. Какие проекты ближе вам?

Хороший вопрос. Я стараюсь делать знаковую архитектуру, гармонично вписанную в окружающее пространство, выстраивающую градостроительную перспективу, горизонт. Как-то так…

Вы всегда точно знаете, каким должен стать проект, или есть лишь некоторая идея, которая в процессе перерождается, переосмысляется, обретает более конкретные черты?

Любой проект, как мне кажется, – это сведение обстоятельств. При этом, конечно, есть некий значок, иконка, которая определяет программу. Дальше как в скульптуре – начинается удаление лишнего, чтобы в итоге получился идеальный по пропорциям объект. Этот процесс удаления и называется проектированием. Если программа выполнена, вещь работает.

Насколько сообщение, заложенное в проект, определяет его внешний облик, форму?

Всегда. Форма всегда следует функции. А затем функция течет по форме. Если сделано все правильно, вещь работает.

Вы неоднократно говорили о том, что для проекта важны простота, внятность, момент гравитации. В чем простота вашей архитектуры? Чем эта простота для вас как автора привлекательна?

Человек живет в очень сложном для восприятия мире. Архитектура упрощает ему эту задачу. Это навигация. И чем проще и понятнее она сделана, тем проще пользователю оперировать пространством. Просто сделать сложно. Но если это удается, вещь работает.

Критики часто любят находить нечто общее, что объединяет работы. Считаете ли вы ваши проекты частью чего-то целого?

В этом-то и дело. Это самое главное в том, что я делаю. Я воспринимаю каждый проект и каждое движение как часть целого.

Какой из ваших проектов вы считаете наиболее значимым для вашего творчества, наиболее ярко выразившим вашу философию? Почему?

Такого проекта пока еще нет, но я работаю над этим и уже близок.

Для кого вы создаете свои проекты? Для каких людей?

Мой заказчик – активный, уверенный в себе человек. Он готов к инновациям и верит в традиции. Он открыт к диалогу и изменениям. И самое главное – этот человек стремится сделать мир немного лучше.

Чем вам интереснее заниматься – проектированием социальных, административных, деловых пространств (это касается как архитектуры, так и интерьеров), созданием жилых комплексов или культурно значимых объектов? Почему?

Мне все равно, что проектировать. Каждый проект – это решение определенной задачи. Масштаб, функция, время жизни здания не имеют принципиального значения.

Как вы относитесь к тому, что организаторы конкурса на пермский музей отказались реализовывать проект-победитель? Как вы вообще относитесь к конкурсам, проводимым в России, достаточно вспомнить нашумевшую проблему с проектом Мариинского театра Доминика Перро? Почему на ваш взгляд в России нет спроса на сильные идеи?

Слабый менеджмент. Если ты решил что-то сделать, сделай это. Если ты не в состоянии реализовать свой план, значит, ты либо плохой управленец, либо план как-то не очень, что, в свою очередь, означает, что ты плохой управленец. Мне только непонятно, почему мы должны содержать непрофессиональных управленцев.

В одном из интервью вы сказали, что поисковое проектирование – это хорошее упражнение, перед каким броском вы так много упражняетесь?

Я тренируюсь каждый день, чтобы сделать самый крутой проект (cool project) в своей жизни. Имеет смысл делать только крутые проекты.

Хотели бы вы реализовать какой-либо из ваших проектов не в России, а, скажем, в Европе или в других местах?

Все узнаете, всему свое время.

Борис, у Вас впереди биеннале в Венеции. Говорят, Венеция тонет, есть идеи как ее спасти? Может быть, пиксельный саркофаг?

Я думаю, что Венецию надо затопить сразу и спасти от туристов. Это уже давно не город в его функциональном назначении — больше напоминает залы музея.

А Вы занимаетесь искусством, как считаете?

Конечно. Каждый человек, практикующий в области проектирования, не важно механизм это или архитектура, занимается искусством. А архитектура она одновременно и искусство, и ремесло.

А contemprorary art — искусство, или какой-то особый род деятельности?

Современное искусство. Просто очередной виток. Им же занимаются художники.

Ну этим занимается сейчас кто угодно: хотя бы новорусские жены.

Не совсем согласен. Кто угодно — это хобби. У меня есть друг, занимается бизнесом. Он как-то сделал фотосессию и говорит: давай организуем выставку. А я спрашиваю: зачем выставка? В чем смысл? Говорит, чтобы показать свои работы. Не надо тебе делать выставку, говорю я. Заканчивай заниматься бизнесом с утра до вечера и, начинай с утра до ночи заниматься фотографией. И тогда лет через десять сделаешь выставку. А пока это плохая идея. Настоящие художники те, кто занимается этим перманентно, а иначе это — хобби. Хотя, главное, это все же не само произведение. Искусство — это, когда ты пришел к какой-то точке, после которой начинается уже нечто особенное, осмысленное. Ты уже создаёшь произведение с определенным сообщением. Тогда это уже не просто увлечение. Тогда ты художник.

Как сказала одна поэтесса: “из всех чудес на свете всех взаимнее нагота”. Эротика читается в дизайне авто, само собой в живописи и скульптуре. А в архитектуре читается сексуальность?

Сексуальность архитектуры заключается в интерактивности. Вот Москва сейчас утрачивает свою сексуальность.

А она у нее была?

Да, конечно, но сейчас она какая-то нечеткая, смазанная. Я говорю об образе, настроении: потекла косметика, одежда плохо сочетается… Короче, подходить не хочется. Сексуальная архитектура — эта та, с которой хочется поговорить, приятно общаться и вообще хорошо себя чувствуешь. А Москва сейчас несексуальная, и разговаривать с ней не хочется. Выглядит как-то не очень. Это, конечно, личное мнение.

А какие города Вы находите сексуальными?

Нью-Йорк гиперсексуальный. Лондон сексуальный. Настоящий мужчина, Бонд. Каждый город сексуален по своему. Кто-то разнуздан, но костюм все равно сидит. Кто-то наоборот слишком строг, но в этом тоже есть своя привлекательность.

Есть версия, что архитектура — застывшая музыка. А Вы, кстати, какую музыку слушаете (и слушаете ли?)

Электронную.

Вы сформулировали некое кредо, линию поведения в своей профессии?

Безусловно. Хотя это скорее процесс. Я все еще формулирую, но пока я пришел к тому, что архитектура — не застывшая музыка, а наоборот тонко реагирующий чувствительный объект. Это — точно не камень, а интерфейс, который реагирует на пользователя, общественную среду, изменяется. В объекте это изменение обязательно должно быть заложено. И дом сегодня — это многослойный объект с элементами реакции. Не только физической реакции на внешнюю среду, но и на среду экономическую, политическую… Нужны объекты, которые, например, могут жить три года, а потом трансформироваться во что-то другое. И эта трансформация будет изначально заложена. Допустим ты знаешь, что сейчас это гараж, а через три года это будет офисный лофт. Вот я о чем. Остается только поменять оболочку, здание приобретет новую функцию.

А Вы полагаете, что можно предсказывать такие изменения спроса заранее? Это решаемо? Прихоти меняются так быстро…

Решаемо, если заказчик ставит такую задачу. Это нужно решать вместе с заказчиком. Вообще любой объект можно сделать достаточно универсальным. Это как автомат Калашникова. Он должен работать в любых погодных условиях.

…И разбираться-собираться за 11 секунд…

Что-то в этом роде. Не важно. Песок. Вода. Он должен работать. И поэтому второе после интерфейса, что я для себя зафиксировал — это то, что объект должен быть настолько простым, чтобы в любой момент он мог действительно выстрелить. Среагировать и измениться. Вообще-то простейшее побеждает. Есть высокотехнологичная архитектура. Очень дорогая и сложная. А есть простая архитектура, относительно недорогая. При этом я уверен, что эта вторая недорогая архитектура не менее эффективна.

А Норман Фостер напротив строит свою архитектуру на сложных решениях, в частности, на экотехнологиях и технологиях энергосбережения. Он, как правило, козыряет хай-теком своих проектов?

Архитектура Фостера дорогая. Технологии в качестве алиби, оправдание неоправданной дороговизны. Архитектура должна служить обществу. Социалистический подход. Хотя ничего плохого, что она служит капитализму, тоже нет. Так или иначе здание — это произведение искусства. И в архитектуре Фостера я ничего плохого не вижу. Многие его здания классные. Вообще архитектура, которую мы видим в книгах, журналах — ее ведь очень немного. Мы обсуждаем единичные здания, проявления, а большая часть архитектуры не публикуется. Архитектура как вирус. Незаметно заполняет поверхность планеты. Впрочем, как и люди.

С другой стороны, простую как вирус архитектуру можно найти в любом спальном районе? Наштамповали детали, потом собрали из них панельные дома.

То не простая архитектура, а примитивная. Кстати, в домах в спальных районах нет простоты планировки. Я же говорю об архитектуре, где простота заложена в ее идею, все элементы просто сделаны, пространство продумано и внятно. Мне кажется довольно сложно сделать просто, намного проще и быстрее сделать сложно. Когда ты делаешь просто, ты вынужден задумываться над каждой деталью, над каждой функцией. Как она будет использована? Кем? Почему? Чем проще объект, тем больше затрачено на проект времени.

А как проиллюстрировать эту мысль?

О’кей. Музей Гуггенхайма в Бильбао — очень дорогой с точки зрения производства и сложный с точки зрения строительства. На самом деле это — скульптура. Не очень понятно зачем делать таким сложным пространство, где выставляются произведения искусства. Ради чего к искусству прилагаются кривые стены? Многие кураторы говорят, что музей должен быть, прежде всего, пространством, где внимание концентрируется на выставляемом объекте. Может имет смысл сделать пространство сложным с точки зрения сценария (движения, ощущений). В итоге получится простой объект с точки зрения реализации, но вписанные в него сложные пространственные сценарии дадут больший эффект, чем дом-скульптура. Архитектурная скульптура — это вспышка, увидел и все закончилось. А пространственные ощущения дают заряд во времени. Пространственные переживания — это определенный опыт. Важный. Жизненный. Вспышка не фиксируется, а опыт сохраняется.

А как к кино относитесь?

Я бы с удовольствием снял фильм, но на это опять же нужно большое количество времени. Просто в какой-то момент ты делаешь выбор, и дальше развиваешь и оттачиваешь свое ремесло. Я считаю, что нужно заниматься чем-то плотно. Хотя периодически я делаю клипы. Клипы — очень архитектурная вещь.

Поэтому я и спросил. Кино и архитектура близки выстраиванием пространства.

Единственно, пространство кино воспринимаешь через картинку, а воспринимать архитектуру через картинку недостаточно.

Но зато движение и там и там есть.

Так то так, но в случае с кино пространство смысловое. А в архитектуре можно выстроить разные ощущения: человек идет по наклонной поверхности, или шероховатой. Обязательно когда-нибудь сниму фильм. Лет через десять, двадцать. А сейчас мне нравятся братья Коэны. “Старикам здесь не место” — фильм, где пространство и время считывается через картинку. Тоже самое “Звездные войны” у Лукаса.

… Джордж Лукас по образованию архитектор. А можно пример, когда Ваш объект нацелен на создание таких пространственных коллизий?

Например, проект Пермского музея — музея деревянной скульптуры и одновременного крупного культурного центра. Начиная с названия — “Горизонт”. В это слово заложено три смысла. Горизонт — это открывающийся с верхней площадки здания музея вид, на Каму, на тайгу. Человек видит линию горизонта. Музей становится пъедесталом для взгляда. Плюс Горизонты — новый опыт, знания, которые ты получаешь. Расширение горизонтов через набор функций, который позволяет отвлечься и погрузиться в творческую среду: школы, современное искусство, кино и др. Третье: горизонт — это геологические срезы, пласты времени. Это экспонируемая коллекция деревянной скульптуры, позволяющая погрузиться в культурный слой пермской земли, сопоставить себя с пластами, находящимися глубоко под этим городом.

Кажется, внешне предложенная Вами форма — единая лаконичная. Такая обтекаемая коробка.

Просто пространство построено не на том, чтобы поразить своей формой или внешним видом, хотя оболочка будет довольно вызывающей, а на том, что взгляд посетителя был правильно направлен. Чтобы все его ощущения и пространственные переживания (куда человек двигается, куда смотрит) расачивали “маятник” между городом и природой. И в какой-то момент это раскачивание приводит к созерцанию: вот город, вот природа, вот прошлое, вот будущее. И история начинает работать. Человек в этой концепции становится точкой отсчета, а не архитектура и не материал.

То есть Вы “вселяетесь” в тело будущего посетителя, проходите с ним будущее здание шаг за шагом, изобретаете его предполагаемые впечатления и выстраиваете шаг за шагом пространство, согласно своей идее? Расширяющаяся Вселенная?

Верно. Проектирование — простая вещь. Ты должен просто поставить себя на место пользователя. Почему интерфейс? Потому что ты проектируешь пространство — как будто делаешь идеальный “сайт”. Архитектура служит обществу инструментом, делает пространство удобным. Это — самая главная ее задача.

С ростом котировок русского искусства на Уолл-стрит, в эту индустрию приходит много желающих сделать деньги на богатых сумасшедших. А где грань между искусством и фарсом? Как отделить агнцев от козлищ?

Это уже вопрос вкуса. Есть, конечно, какая-то оценочная планка в искусстве, но ее видят уже специалисты. У меня есть предпочтения относительно линий поведения. Художник — это все-таки тот, кто движется. Художник — это путь. Не работа. Если художнику удается создать свою философию и коммуницировать со зрителем, тогда он ценен. А так цену можно назвать любую, это не значит, что она соответствует произведению.

А у Вас какие-то предпочтения есть?

Склоняюсь к концептуальным художникам. Малевич…

Недешево.

Да, дорогой художник. Мне он нравится за его высказывание. После него в XX веке никого не было. Да и сейчас пожалуй нет.
А вообще мне больше нравится архитектура. Потому что в ней есть функция и она работает в пространстве.

А Вы что представляете на биеннале?

На биеннале мы выставляем проект — градостроительную программу, названную “Interface / Profoster”. Это руководство, своего рода manual для настоящего креативного девелопера двадцадь первого века, вызов. Знаете, что происходит с ЦДХ?

Собираются снести Центральный Дом Художника и построить многофункциональный комплекс Нормана Фостера с галереями и апартаментами. Не кажется, что прикасаться к этому району — все равно, что застроить Антарктиду? Это последний резерв территории внутри Садового, “белое поле”, где можно вывести эстакаду или туннель из-под Москвы-реки, сделать развязку.

Здесь нужен, прежде всего, конкурс, который позволит выбрать наилучшее решение, лучший интерфейс. И наша задача, прежде всего, завести разговор о смысле этой территории для города и страны. Мы предлагаем этой территории 100% культурную функцию, с программой музейного квартала в масштабе страны. В этом смысле наш посыл скорее противоположен предложению Фостера, предполагающему архитектурную скульптуру, а не пространство.

А в какой оргработе вообще нуждается архитектурная среда? Что изменить?

Нужно создать систему, при которой люди смогут заниматься своим профессиональным делом, и тогда будет все нормально. Пока нет открытых конкурсов, а если они и происходят, то это ничем не заканчивается. И мне кажется здесь должна сработать политическая воля, воля сформировать подход, способ, дающий профессионалам карт-бланш. Если инициатива появляется, то пока она продвигаема лишь сверху. Сегодня нужно приложить огромные усилия, чтобы твоя идея, даже очень хорошая, была замечена. На Западе несколько иначе. Это связано с открытой конкуренцией. Там творческие предложения становятся замеченными, и это не случайно. Там рассчитывают на инновации и конкурентно-способность. У нас же огромные силы тратятся не на идеи, а на их продвижение. И пока так будет, наша страна не сможет конкурировать. Другая проблема: заказчик пока не готов, он готов, например, вкладывать огромные деньги в стройку, в стротельный материал, но не готов платить настоящие деньги за проект, за интеллект. Я уверен, что бюджет на проектирование не может быть меньше 12 – 15 %, а иногда и 20 % от стоимости стройки.

Это довольно серьезные европейские ставки…

Но поэтому мы пока и гонимся за тем, что создается там. Иначе невозможно создать качественный эффективный объект, т.к. элементарно приходится экономить на специалистах, да и времени всегда впритык. При нормальном бюджете можно создать гораздо более эффективную структуру, на которой инвестор сможет заработать больше.

В Вашем проекте пермского музея подкупает любопытный синтез вокзала и музея. Интересно, у Вас есть свой рецепт, как избавить Москву от пробок?

Мы сейчас над этим работаем. Например есть проект системы перехватывающих парковок на кольцах. Ладовский вообще предлагал эти кольца разрушить. Если бы это сделать, вопрос был бы решен. Если бы разорвать кольца, т.е. задать городу другой вектор развития, тогда пробками можно было бы управлять. При нынешней системе это невозможно.

А где в стране порекомендуете искать действительно интересные пространства. Не просто здания, а именно пространства?

В основном это советская архитектура. Послевоенная, сталинская. Объекты шестидесятых, семидесятых. ЦДХ — интересное пространство. Да все объекты 60 – 70-х гг. построены на пространственных решениях. Фишка в том, что как только уходит декор, начинаешь думать: а что же тогда? И начинаешь мыслить пространственно. Если всех архитекторов лишить декора, то через некоторое время они начнут думать о пространстве. Конструктивисты, авангардисты как раз это и транслировали. Это пошло от Малевича. Когда ушел спектр красок, возник “Черный квадрат”. Гравитация. Антицвет.

Весьма концептуальный подход. Где Вы находите идеи? Куда идете? Где можно начерпать идеи?

Все идеи я нахожу у своего мануального терапевта. Идеи в работе. Не нужно никуда идти. Когда начинаешь работать, когда нужно найти оптимальный вариант, эскизируешь, делаешь варианты, делаешь выбор. В этот момент и приходит решение. Когда тело твое находится в здоровом состоянии, когда ты находишься в вертикальном положении, можешь как Набоков считывать информацию сверху, тогда все получается. Самое главное, чтобы твое сознание не было наполнено мусором и ненавистью.

А когда приходят мусор и ненависть? Откуда?

Да отовсюду! В Москве они лезут из каждой дыры. Особенно последние года три.

А с чем это связано?

Связано как раз с городом. Тот ритм, тот стиль, который предлагает Москва неприемлим.

А в чем Вы расходитесь с Москвой?

Мне очень нравится город Москва, но мне не нравится, что с ним в последнее время происходит. И большинство моих знакомых на полном серьёзе собираются отсюда сваливать.

Несмотря на деньги, несмотря на то, что здесь всё растет?

Несмотря на деньги, несмотря на рост. Проблема как раз в том, что люди здесь наполнены деньгами. Это накладывает отпечаток…

Не считаете, что пилите сук, на котором сидите? Те же заказы на архитектуру проще получить здесь. И именно благодаря золотому дождю.

Именно поэтому я в отличии от своих друзей остаюсь в Москве. Они не занимаются проектированием. А вообще не важно, где ты — все настолько упростилось, что можно свободно перемещаться по миру.

А в каком районе Вы выросли, если, конечно, не секрет?

Преображенка

Любите?

Да! Отличное место. Родина. Из окна виден стадион. За ним блоки домов рядами. Потом вдалеке трубы теплостанции. Ночью иногда был слышен стук поезда вдалеке.

Вы мечтали в детстве стать архитектором? Может быть, строили дома из кубиков или песочные замки? Как Вы стали “космонавтом”?

Все произошло почти случайно. В детстве я занимался теннисом. В какой-то момент решил пойти на курсы в МАрхИ. Причем произошло это стихийно, я не имел особо никакого направления в жизни. Мне повезло. Просто я попал в Мархи. Учился на кафедре ЖОС — жилищных и общественных сооружений. В начале это было для меня само собой разумеющимся, а потом стало увлечением, которое теперь моя страсть.

Какие чувства у Вас вызывает западный дизайн?

Прежде я дизайн любил. Сейчас — ненавижу. Во всяком случае в том смысле в каком дизайн понимают здесь. Я имею ввиду промдизайн: шкафы, мебель, чашки. Мне кажется его очень много, особенно на Западе. И они имеют шанс перенасытиться. Я бы вообще ‘дизайн’ запретил. Слава Богу, что его у нас нет. Пока. Это может даже и очень хорошо. Потому что из-за дизайна возникает огромное количество мусора.

Вы отказываетесь от заказов по части дизайна?

Не так давно меня пригласили поучаствовать в создании дизайна мебели для серийного производства. И я сделал шкаф, вернее стеллаж, который отливается на месте из бетона. Представьте: нужен стеллаж. Человек приходит, приобретает набор опалубку (которую я и разработал) и мешок цемента. Нужно ему построить стеллаж, человек собирает опалубку и заливает в нее смесь. Через три дня снимает опалубку — у него готовый продукт. Дальше может передать опалубку кому-то ещё. Это был мой ответ на предложение сделать очередной миллион сто тридцать пятый дизайн шкафа. Я считаю не нужно дизайнировать новый шкаф. Все уже есть. Игра — потребительское общество. И потом сейчас в эту минуту ещё пять миллионов создают дизайн шкафов. Из них четыре с половиной миллиона — в Китае. А так разонравился шкаф — его: кувалдой в песок и на дачу.

А он раньше времени не рассыпится от прикосновения “умелых” клиентских рук?

Вещь рассчитана конструктором. Но на самом деле этим жестом я просто отказался от дизайна шкафа, т.к. все же отливка — это работа с пространством, когда лепишь есть элемент ремесла. Это как дом построить. Своего рода архитектурная работа.

Работы кого из архитекторов на Западе Вы находите интересным?

Мне очень понравился мой конкурент Олджати, с которым мы разделили первую премию на пермском конкурсе. Очень хороший архитектор. Я и раньше был знаком с его работами, но после конкурса проникся сильнее. Нравится Питер Цумтор, САНАА, Форейн офис аркитектс и т.д.

А Вы сами в каком пространстве живете? Где протекает жизнь, кроме мастерской?

У меня сейчас такая плотная работа, работаю с 10 утра до 11 вечера каждый день. Ни на тусовки, ни на что времени не остается.

А если бы оставалось?

Да, так: кафе… Приглашают в “Газгольдер”. Хожу на выставки друзей. Играю в теннис для спорта. А вообще я довольно герметичен. Я общаюсь с друзьями, но их очень немного. И с ними я общаюсь довольно редко, но интересно. Сейчас период становления бюро, так что у меня действительно немного времени. Мой лучший друг сейчас — это работа.

Гуляете? Природа?

Стараюсь ходить пешком. Природа? Редко. Я житель — мегаполиса. С природой у меня как-то не очень.

Иногда кажется, что отечественные архитекторы испытывают к деревьям какую-то бессознательную ненависть. Как к конкурентам за пространство что-ли… Заметил, что их изводят на проектах часто не из-за площадей, а так из красоты… На Западе не так. Откуда это у нас? А Ваше мнение о месте деревьев в городе?

Не знаю, не знаю, только что закончили проект Крымской набережной, большой парк. Во всяком случае я отношусь к дереву как к одному из библиотечным элементов. Для меня лес — это объект проектирования. Я его проектирую. Расставить деревья правильно. Где-то лес становится регулярным парком, где-то случайным естественным ландшафтом.

А что бы Вы в Москве снесли?

Не вижу смысла что-то сносить специально. Снос — одна из задач. И если она возникает, надо сначала понять насколько это решение эффективно. Может оно вообще неэффективна, и проще как-то использовать существующее пространство. Можно вспомнить проект с “Гутой” по реконструкции “Красного Октября”. Вильмотт, французский архитектор, который готовил проект реконструкции главного корпуса, на одном из первых же заседаний предложил сделать символом реконструкции кирпич, обычный красный кирпич. Это говорило о том, что люди сохраняют фабрику из красного кирпича, и реанимируют ее в новом качестве, превращая в лофты. Удивительно, но первоначально девелоперы скептически отнеслись к идее сохранения. Им было интересно все снести на этой территории и построить там что-то новое. Я поддержал Вильмотта, на защите выступил сразу после него, сказал, что единственно ценное на этой территории — это кирпичные лофты, и это один из немногих плюсов во всей экономике этого проекта. На что мне один из консультантов возразил: вы знаете, мы провели исследование на рынке, и пришли к выводу, сказал он, что этот продукт в Москве пока не пользуется спросом. На что я спросил: можете мне привести пример, когда в Москве продукт под названием “лофт” кем-либо вообще предлагался. Он не смог ответить. Я потом спросил у “ГУТЫ”, заплатили ли они деньги за это исследование?

Здание потрясающее. Изысканный фабричный модерн.

Эти корпуса дороже любого нового сооружения. Там все добротно построено, тем более, что здания были реконструированы в советское время, бетонные перекрытия. Там и делать-то ничего не надо. Конечно хозяева территории сделали ставку на фабричные корпуса.

Спортом продолжаете заниматься?

Играю в теннис. Теннис мне, кстати, очень помогает. Это — вид спорта, где проигрывая третий сет, на матч-боле — все только начинается.

Архитектура часто династическая профессия. У Вас в роду были архитекторы?

У меня дедушка мечтал стать архитектором, но не успел — война началась.

Скажите, а пиксельные дома, интерфейсы — это новая мода, которая пройдет или это новая полезная функция здания?

Интерфейс — это попытка выйти на новый уровень развития архитектуры. Мы из индустриального общества переходим в информационное. Оболочки здания будут постепенно исчезать и заменяться на реагирующие чувствительные структуры, подвижные, многозадачные, многофункциональные. Думаю, в одежде это произойдет даже раньше, чем в архитектуре.

Глобализация, антилобализация… Что Вы думаете о судьбах человечества?

Я об этом не думаю. Проблема в том, что люди не могут договориться. И это вечная проблема. Именно поэтому развитие человечества невозможно. Технологическое — да. А вот развитие человека как сущности становится невозможным сегодня. Оно замедляется. Поскольку человеческая коммуникация исчезает или подменяется профессиональной. Капитализм, это, когда общение заменяется обращением. Я замечаю это периодически среди своих заказчиков. Заметил, что с людьми, с которыми не получается коммуницировать, проекты тоже не выходят. Создать пакет рабочей документации сложно, если вы не договорились, я считаю, что архитектура — это в первую очередь коммуникация. Причем через это “окно” происходит общение и с миром. Представляете, какие огромные средства заказчик вкладывает в дом!? Какую силу мог бы иметь этот объект для него самого и для остальных! Именно поэтому во Франции принято, что каждый президент оставляет после себя архитектурное сооружение. Уверен, что русский президент тоже должен перенять эту традицию. Мне кажется, это нужно вводить на законодательном уровне. Каждый президент после себя должен оставлять что-то полезное для города и общества в виде архитектурного объекта.

Вы — большевик!

Нонкоформист. Просто стараюсь в данном случае выступить консультантом от архитектуры. Архитектура сегодня имеет все шансы стать посредником в решении очень многих вопросов, социальных, политических, эстетических. Как вы сами думаете? Архитектура — это средство коммуникации. Архитектура — это одежда, которую носят все. Так говорил Черчилль.

Борис, у Вас впереди биеннале в Венеции. Говорят, Венеция тонет, есть идеи как ее спасти? Может быть, пиксельный саркофаг?

Я думаю, что Венецию надо затопить сразу и спасти от туристов. Это уже давно не город в его функциональном назначении — больше напоминает залы музея.

А Вы занимаетесь искусством, как считаете?

Конечно. Каждый человек, практикующий в области проектирования, не важно механизм это или архитектура, занимается искусством. А архитектура она одновременно и искусство, и ремесло.

А contemprorary art — искусство, или какой-то особый род деятельности?

Современное искусство. Просто очередной виток. Им же занимаются художники.

Ну этим занимается сейчас кто угодно: хотя бы новорусские жены.

Не совсем согласен. Кто угодно — это хобби. У меня есть друг, занимается бизнесом. Он как-то сделал фотосессию и говорит: давай организуем выставку. А я спрашиваю: зачем выставка? В чем смысл? Говорит, чтобы показать свои работы. Не надо тебе делать выставку, говорю я. Заканчивай заниматься бизнесом с утра до вечера и, начинай с утра до ночи заниматься фотографией. И тогда лет через десять сделаешь выставку. А пока это плохая идея. Настоящие художники те, кто занимается этим перманентно, а иначе это — хобби. Хотя, главное, это все же не само произведение. Искусство — это, когда ты пришел к какой-то точке, после которой начинается уже нечто особенное, осмысленное. Ты уже создаёшь произведение с определенным сообщением. Тогда это уже не просто увлечение. Тогда ты художник.

Как сказала одна поэтесса: «из всех чудес на свете всех взаимнее нагота». Эротика читается в дизайне авто, само собой в живописи и скульптуре. А в архитектуре читается сексуальность?

Сексуальность архитектуры заключается в интерактивности. Вот Москва сейчас утрачивает свою сексуальность.

А она у нее была?

Да, конечно, но сейчас она какая-то нечеткая, смазанная. Я говорю об образе, настроении: потекла косметика, одежда плохо сочетается… Короче, подходить не хочется. Сексуальная архитектура — эта та, с которой хочется поговорить, приятно общаться и вообще хорошо себя чувствуешь. А Москва сейчас несексуальная, и разговаривать с ней не хочется. Выглядит как-то не очень. Это, конечно, личное мнение.

А какие города Вы находите сексуальными?

Нью-Йорк гиперсексуальный. Лондон сексуальный. Настоящий мужчина, Бонд. Каждый город сексуален по своему. Кто-то разнуздан, но костюм все равно сидит. Кто-то наоборот слишком строг, но в этом тоже есть своя привлекательность.

Есть версия, что архитектура — застывшая музыка. А Вы, кстати, какую музыку слушаете (и слушаете ли?)

Электронную.

Вы сформулировали некое кредо, линию поведения в своей профессии?

Безусловно. Хотя это скорее процесс. Я все еще формулирую, но пока я пришел к тому, что архитектура — не застывшая музыка, а наоборот тонко реагирующий чувствительный объект. Это — точно не камень, а интерфейс, который реагирует на пользователя, общественную среду, изменяется. В объекте это изменение обязательно должно быть заложено. И дом сегодня — это многослойный объект с элементами реакции. Не только физической реакции на внешнюю среду, но и на среду экономическую, политическую… Нужны объекты, которые, например, могут жить три года, а потом трансформироваться во что-то другое. И эта трансформация будет изначально заложена. Допустим ты знаешь, что сейчас это гараж, а через три года это будет офисный лофт. Вот я о чем. Остается только поменять оболочку, здание приобретет новую функцию.

А Вы полагаете, что можно предсказывать такие изменения спроса заранее? Это решаемо? Прихоти меняются так быстро…

Решаемо, если заказчик ставит такую задачу. Это нужно решать вместе с заказчиком. Вообще любой объект можно сделать достаточно универсальным. Это как автомат Калашникова. Он должен работать в любых погодных условиях.

…И разбираться-собираться за 11 секунд…

Что-то в этом роде. Не важно. Песок. Вода. Он должен работать. И поэтому второе после интерфейса, что я для себя зафиксировал — это то, что объект должен быть настолько простым, чтобы в любой момент он мог действительно выстрелить. Среагировать и измениться. Вообще-то простейшее побеждает. Есть высокотехнологичная архитектура. Очень дорогая и сложная. А есть простая архитектура, относительно недорогая. При этом я уверен, что эта вторая недорогая архитектура не менее эффективна.

А Норман Фостер напротив строит свою архитектуру на сложных решениях, в частности, на экотехнологиях и технологиях энергосбережения. Он, как правило, козыряет хай-теком своих проектов?

Архитектура Фостера дорогая. Технологии в качестве алиби, оправдание неоправданной дороговизны. Архитектура должна служить обществу. Социалистический подход. Хотя ничего плохого, что она служит капитализму, тоже нет. Так или иначе здание — это произведение искусства. И в архитектуре Фостера я ничего плохого не вижу. Многие его здания классные. Вообще архитектура, которую мы видим в книгах, журналах — ее ведь очень немного. Мы обсуждаем единичные здания, проявления, а большая часть архитектуры не публикуется. Архитектура как вирус. Незаметно заполняет поверхность планеты. Впрочем, как и люди.

С другой стороны, простую как вирус архитектуру можно найти в любом спальном районе? Наштамповали детали, потом собрали из них панельные дома.

То не простая архитектура, а примитивная. Кстати, в домах в спальных районах нет простоты планировки. Я же говорю об архитектуре, где простота заложена в ее идею, все элементы просто сделаны, пространство продумано и внятно. Мне кажется довольно сложно сделать просто, намного проще и быстрее сделать сложно. Когда ты делаешь просто, ты вынужден задумываться над каждой деталью, над каждой функцией. Как она будет использована? Кем? Почему? Чем проще объект, тем больше затрачено на проект времени.

А как проиллюстрировать эту мысль?

О’кей. Музей Гуггенхайма в Бильбао — очень дорогой с точки зрения производства и сложный с точки зрения строительства. На самом деле это — скульптура. Не очень понятно зачем делать таким сложным пространство, где выставляются произведения искусства. Ради чего к искусству прилагаются кривые стены? Многие кураторы говорят, что музей должен быть, прежде всего, пространством, где внимание концентрируется на выставляемом объекте. Может имет смысл сделать пространство сложным с точки зрения сценария (движения, ощущений). В итоге получится простой объект с точки зрения реализации, но вписанные в него сложные пространственные сценарии дадут больший эффект, чем дом-скульптура. Архитектурная скульптура — это вспышка, увидел и все закончилось. А пространственные ощущения дают заряд во времени. Пространственные переживания — это определенный опыт. Важный. Жизненный. Вспышка не фиксируется, а опыт сохраняется.

А как к кино относитесь?

Я бы с удовольствием снял фильм, но на это опять же нужно большое количество времени. Просто в какой-то момент ты делаешь выбор, и дальше развиваешь и оттачиваешь свое ремесло. Я считаю, что нужно заниматься чем-то плотно. Хотя периодически я делаю клипы. Клипы — очень архитектурная вещь.

Поэтому я и спросил. Кино и архитектура близки выстраиванием пространства.

Единственно, пространство кино воспринимаешь через картинку, а воспринимать архитектуру через картинку недостаточно.

Но зато движение и там и там есть.

Так то так, но в случае с кино пространство смысловое. А в архитектуре можно выстроить разные ощущения: человек идет по наклонной поверхности, или шероховатой. Обязательно когда-нибудь сниму фильм. Лет через десять, двадцать. А сейчас мне нравятся братья Коэны. «Старикам здесь не место» — фильм, где пространство и время считывается через картинку. Тоже самое «Звездные войны» у Лукаса.

… Джордж Лукас по образованию архитектор. А можно пример, когда Ваш объект нацелен на создание таких пространственных коллизий?

Например, проект Пермского музея — музея деревянной скульптуры и одновременного крупного культурного центра. Начиная с названия — «Горизонт». В это слово заложено три смысла. Горизонт — это открывающийся с верхней площадки здания музея вид, на Каму, на тайгу. Человек видит линию горизонта. Музей становится пъедесталом для взгляда. Плюс Горизонты — новый опыт, знания, которые ты получаешь. Расширение горизонтов через набор функций, который позволяет отвлечься и погрузиться в творческую среду: школы, современное искусство, кино и др. Третье: горизонт — это геологические срезы, пласты времени. Это экспонируемая коллекция деревянной скульптуры, позволяющая погрузиться в культурный слой пермской земли, сопоставить себя с пластами, находящимися глубоко под этим городом.

Кажется, внешне предложенная Вами форма — единая лаконичная. Такая обтекаемая коробка.

Просто пространство построено не на том, чтобы поразить своей формой или внешним видом, хотя оболочка будет довольно вызывающей, а на том, что взгляд посетителя был правильно направлен. Чтобы все его ощущения и пространственные переживания (куда человек двигается, куда смотрит) расачивали «маятник» между городом и природой. И в какой-то момент это раскачивание приводит к созерцанию: вот город, вот природа, вот прошлое, вот будущее. И история начинает работать. Человек в этой концепции становится точкой отсчета, а не архитектура и не материал.

То есть Вы «вселяетесь» в тело будущего посетителя, проходите с ним будущее здание шаг за шагом, изобретаете его предполагаемые впечатления и выстраиваете шаг за шагом пространство, согласно своей идее? Расширяющаяся Вселенная?

Верно. Проектирование — простая вещь. Ты должен просто поставить себя на место пользователя. Почему интерфейс? Потому что ты проектируешь пространство — как будто делаешь идеальный «сайт». Архитектура служит обществу инструментом, делает пространство удобным. Это — самая главная ее задача.

С ростом котировок русского искусства на Уолл-стрит, в эту индустрию приходит много желающих сделать деньги на богатых сумасшедших. А где грань между искусством и фарсом? Как отделить агнцев от козлищ?

Это уже вопрос вкуса. Есть, конечно, какая-то оценочная планка в искусстве, но ее видят уже специалисты. У меня есть предпочтения относительно линий поведения. Художник — это все-таки тот, кто движется. Художник — это путь. Не работа. Если художнику удается создать свою философию и коммуницировать со зрителем, тогда он ценен. А так цену можно назвать любую, это не значит, что она соответствует произведению.

А у Вас какие-то предпочтения есть?

Склоняюсь к концептуальным художникам. Малевич…

Недешево.

Да, дорогой художник. Мне он нравится за его высказывание. После него в XX веке никого не было. Да и сейчас пожалуй нет.
А вообще мне больше нравится архитектура. Потому что в ней есть функция и она работает в пространстве.

А Вы что представляете на биеннале?

На биеннале мы выставляем проект — градостроительную программу, названную «Interface / Profoster». Это руководство, своего рода manual для настоящего креативного девелопера двадцадь первого века, вызов. Знаете, что происходит с ЦДХ?

Собираются снести Центральный Дом Художника и построить многофункциональный комплекс Нормана Фостера с галереями и апартаментами. Не кажется, что прикасаться к этому району — все равно, что застроить Антарктиду? Это последний резерв территории внутри Садового, «белое поле», где можно вывести эстакаду или туннель из-под Москвы-реки, сделать развязку.

Здесь нужен, прежде всего, конкурс, который позволит выбрать наилучшее решение, лучший интерфейс. И наша задача, прежде всего, завести разговор о смысле этой территории для города и страны. Мы предлагаем этой территории 100% культурную функцию, с программой музейного квартала в масштабе страны. В этом смысле наш посыл скорее противоположен предложению Фостера, предполагающему архитектурную скульптуру, а не пространство.

А в какой оргработе вообще нуждается архитектурная среда? Что изменить?

Нужно создать систему, при которой люди смогут заниматься своим профессиональным делом, и тогда будет все нормально. Пока нет открытых конкурсов, а если они и происходят, то это ничем не заканчивается. И мне кажется здесь должна сработать политическая воля, воля сформировать подход, способ, дающий профессионалам карт-бланш. Если инициатива появляется, то пока она продвигаема лишь сверху. Сегодня нужно приложить огромные усилия, чтобы твоя идея, даже очень хорошая, была замечена. На Западе несколько иначе. Это связано с открытой конкуренцией. Там творческие предложения становятся замеченными, и это не случайно. Там рассчитывают на инновации и конкурентно-способность. У нас же огромные силы тратятся не на идеи, а на их продвижение. И пока так будет, наша страна не сможет конкурировать. Другая проблема: заказчик пока не готов, он готов, например, вкладывать огромные деньги в стройку, в стротельный материал, но не готов платить настоящие деньги за проект, за интеллект. Я уверен, что бюджет на проектирование не может быть меньше 12 – 15 %, а иногда и 20 % от стоимости стройки.

Это довольно серьезные европейские ставки…

Но поэтому мы пока и гонимся за тем, что создается там. Иначе невозможно создать качественный эффективный объект, т.к. элементарно приходится экономить на специалистах, да и времени всегда впритык. При нормальном бюджете можно создать гораздо более эффективную структуру, на которой инвестор сможет заработать больше.

В Вашем проекте пермского музея подкупает любопытный синтез вокзала и музея. Интересно, у Вас есть свой рецепт, как избавить Москву от пробок?

Мы сейчас над этим работаем. Например есть проект системы перехватывающих парковок на кольцах. Ладовский вообще предлагал эти кольца разрушить. Если бы это сделать, вопрос был бы решен. Если бы разорвать кольца, т.е. задать городу другой вектор развития, тогда пробками можно было бы управлять. При нынешней системе это невозможно.

А где в стране порекомендуете искать действительно интересные пространства. Не просто здания, а именно пространства?

В основном это советская архитектура. Послевоенная, сталинская. Объекты шестидесятых, семидесятых. ЦДХ — интересное пространство. Да все объекты 60 – 70-х гг. построены на пространственных решениях. Фишка в том, что как только уходит декор, начинаешь думать: а что же тогда? И начинаешь мыслить пространственно. Если всех архитекторов лишить декора, то через некоторое время они начнут думать о пространстве. Конструктивисты, авангардисты как раз это и транслировали. Это пошло от Малевича. Когда ушел спектр красок, возник «Черный квадрат». Гравитация. Антицвет.

Весьма концептуальный подход. Где Вы находите идеи? Куда идете? Где можно начерпать идеи?

Все идеи я нахожу у своего мануального терапевта. Идеи в работе. Не нужно никуда идти. Когда начинаешь работать, когда нужно найти оптимальный вариант, эскизируешь, делаешь варианты, делаешь выбор. В этот момент и приходит решение. Когда тело твое находится в здоровом состоянии, когда ты находишься в вертикальном положении, можешь как Набоков считывать информацию сверху, тогда все получается. Самое главное, чтобы твое сознание не было наполнено мусором и ненавистью.

А когда приходят мусор и ненависть? Откуда?

Да отовсюду! В Москве они лезут из каждой дыры. Особенно последние года три.

А с чем это связано?

Связано как раз с городом. Тот ритм, тот стиль, который предлагает Москва неприемлим.

А в чем Вы расходитесь с Москвой?

Мне очень нравится город Москва, но мне не нравится, что с ним в последнее время происходит. И большинство моих знакомых на полном серьёзе собираются отсюда сваливать.

Несмотря на деньги, несмотря на то, что здесь всё растет?

Несмотря на деньги, несмотря на рост. Проблема как раз в том, что люди здесь наполнены деньгами. Это накладывает отпечаток…

Не считаете, что пилите сук, на котором сидите? Те же заказы на архитектуру проще получить здесь. И именно благодаря золотому дождю.

Именно поэтому я в отличии от своих друзей остаюсь в Москве. Они не занимаются проектированием. А вообще не важно, где ты — все настолько упростилось, что можно свободно перемещаться по миру.

А в каком районе Вы выросли, если, конечно, не секрет?

Преображенка

Любите?

Да! Отличное место. Родина. Из окна виден стадион. За ним блоки домов рядами. Потом вдалеке трубы теплостанции. Ночью иногда был слышен стук поезда вдалеке.

Вы мечтали в детстве стать архитектором? Может быть, строили дома из кубиков или песочные замки? Как Вы стали «космонавтом»?

Все произошло почти случайно. В детстве я занимался теннисом. В какой-то момент решил пойти на курсы в МАрхИ. Причем произошло это стихийно, я не имел особо никакого направления в жизни. Мне повезло. Просто я попал в Мархи. Учился на кафедре ЖОС — жилищных и общественных сооружений. В начале это было для меня само собой разумеющимся, а потом стало увлечением, которое теперь моя страсть.

Какие чувства у Вас вызывает западный дизайн?

Прежде я дизайн любил. Сейчас — ненавижу. Во всяком случае в том смысле в каком дизайн понимают здесь. Я имею ввиду промдизайн: шкафы, мебель, чашки. Мне кажется его очень много, особенно на Западе. И они имеют шанс перенасытиться. Я бы вообще ‹дизайн› запретил. Слава Богу, что его у нас нет. Пока. Это может даже и очень хорошо. Потому что из-за дизайна возникает огромное количество мусора.

Вы отказываетесь от заказов по части дизайна?

Не так давно меня пригласили поучаствовать в создании дизайна мебели для серийного производства. И я сделал шкаф, вернее стеллаж, который отливается на месте из бетона. Представьте: нужен стеллаж. Человек приходит, приобретает набор опалубку (которую я и разработал) и мешок цемента. Нужно ему построить стеллаж, человек собирает опалубку и заливает в нее смесь. Через три дня снимает опалубку — у него готовый продукт. Дальше может передать опалубку кому-то ещё. Это был мой ответ на предложение сделать очередной миллион сто тридцать пятый дизайн шкафа. Я считаю не нужно дизайнировать новый шкаф. Все уже есть. Игра — потребительское общество. И потом сейчас в эту минуту ещё пять миллионов создают дизайн шкафов. Из них четыре с половиной миллиона — в Китае. А так разонравился шкаф — его: кувалдой в песок и на дачу.

А он раньше времени не рассыпится от прикосновения «умелых» клиентских рук?

Вещь рассчитана конструктором. Но на самом деле этим жестом я просто отказался от дизайна шкафа, т.к. все же отливка — это работа с пространством, когда лепишь есть элемент ремесла. Это как дом построить. Своего рода архитектурная работа.

Работы кого из архитекторов на Западе Вы находите интересным?

Мне очень понравился мой конкурент Олджати, с которым мы разделили первую премию на пермском конкурсе. Очень хороший архитектор. Я и раньше был знаком с его работами, но после конкурса проникся сильнее. Нравится Питер Цумтор, САНАА, Форейн офис аркитектс и т.д.

А Вы сами в каком пространстве живете? Где протекает жизнь, кроме мастерской?

У меня сейчас такая плотная работа, работаю с 10 утра до 11 вечера каждый день. Ни на тусовки, ни на что времени не остается.

А если бы оставалось?

Да, так: кафе… Приглашают в «Газгольдер». Хожу на выставки друзей. Играю в теннис для спорта. А вообще я довольно герметичен. Я общаюсь с друзьями, но их очень немного. И с ними я общаюсь довольно редко, но интересно. Сейчас период становления бюро, так что у меня действительно немного времени. Мой лучший друг сейчас — это работа.

Гуляете? Природа?

Стараюсь ходить пешком. Природа? Редко. Я житель — мегаполиса. С природой у меня как-то не очень.

Иногда кажется, что отечественные архитекторы испытывают к деревьям какую-то бессознательную ненависть. Как к конкурентам за пространство что-ли… Заметил, что их изводят на проектах часто не из-за площадей, а так из красоты… На Западе не так. Откуда это у нас? А Ваше мнение о месте деревьев в городе?

Не знаю, не знаю, только что закончили проект Крымской набережной, большой парк. Во всяком случае я отношусь к дереву как к одному из библиотечным элементов. Для меня лес — это объект проектирования. Я его проектирую. Расставить деревья правильно. Где-то лес становится регулярным парком, где-то случайным естественным ландшафтом.

А что бы Вы в Москве снесли?

Не вижу смысла что-то сносить специально. Снос — одна из задач. И если она возникает, надо сначала понять насколько это решение эффективно. Может оно вообще неэффективна, и проще как-то использовать существующее пространство. Можно вспомнить проект с «Гутой» по реконструкции «Красного Октября». Вильмотт, французский архитектор, который готовил проект реконструкции главного корпуса, на одном из первых же заседаний предложил сделать символом реконструкции кирпич, обычный красный кирпич. Это говорило о том, что люди сохраняют фабрику из красного кирпича, и реанимируют ее в новом качестве, превращая в лофты. Удивительно, но первоначально девелоперы скептически отнеслись к идее сохранения. Им было интересно все снести на этой территории и построить там что-то новое. Я поддержал Вильмотта, на защите выступил сразу после него, сказал, что единственно ценное на этой территории — это кирпичные лофты, и это один из немногих плюсов во всей экономике этого проекта. На что мне один из консультантов возразил: вы знаете, мы провели исследование на рынке, и пришли к выводу, сказал он, что этот продукт в Москве пока не пользуется спросом. На что я спросил: можете мне привести пример, когда в Москве продукт под названием «лофт» кем-либо вообще предлагался. Он не смог ответить. Я потом спросил у «ГУТЫ», заплатили ли они деньги за это исследование?

Здание потрясающее. Изысканный фабричный модерн.

Эти корпуса дороже любого нового сооружения. Там все добротно построено, тем более, что здания были реконструированы в советское время, бетонные перекрытия. Там и делать-то ничего не надо. Конечно хозяева территории сделали ставку на фабричные корпуса.

Спортом продолжаете заниматься?

Играю в теннис. Теннис мне, кстати, очень помогает. Это — вид спорта, где проигрывая третий сет, на матч-боле — все только начинается.

Архитектура часто династическая профессия. У Вас в роду были архитекторы?

У меня дедушка мечтал стать архитектором, но не успел — война началась.

Скажите, а пиксельные дома, интерфейсы — это новая мода, которая пройдет или это новая полезная функция здания?

Интерфейс — это попытка выйти на новый уровень развития архитектуры. Мы из индустриального общества переходим в информационное. Оболочки здания будут постепенно исчезать и заменяться на реагирующие чувствительные структуры, подвижные, многозадачные, многофункциональные. Думаю, в одежде это произойдет даже раньше, чем в архитектуре.

Глобализация, антилобализация… Что Вы думаете о судьбах человечества?

Я об этом не думаю. Проблема в том, что люди не могут договориться. И это вечная проблема. Именно поэтому развитие человечества невозможно. Технологическое — да. А вот развитие человека как сущности становится невозможным сегодня. Оно замедляется. Поскольку человеческая коммуникация исчезает или подменяется профессиональной. Капитализм, это, когда общение заменяется обращением. Я замечаю это периодически среди своих заказчиков. Заметил, что с людьми, с которыми не получается коммуницировать, проекты тоже не выходят. Создать пакет рабочей документации сложно, если вы не договорились, я считаю, что архитектура — это в первую очередь коммуникация. Причем через это «окно» происходит общение и с миром. Представляете, какие огромные средства заказчик вкладывает в дом!? Какую силу мог бы иметь этот объект для него самого и для остальных! Именно поэтому во Франции принято, что каждый президент оставляет после себя архитектурное сооружение. Уверен, что русский президент тоже должен перенять эту традицию. Мне кажется, это нужно вводить на законодательном уровне. Каждый президент после себя должен оставлять что-то полезное для города и общества в виде архитектурного объекта.

Вы — большевик!

Нонкоформист. Просто стараюсь в данном случае выступить консультантом от архитектуры. Архитектура сегодня имеет все шансы стать посредником в решении очень многих вопросов, социальных, политических, эстетических. Как вы сами думаете? Архитектура — это средство коммуникации. Архитектура — это одежда, которую носят все. Так говорил Черчилль.